Горький сахар - Бибиана Кандия Страница 19

ПОСКОЛЬКУ ПО ЭТУ СТОРОНУ океана все меняется, слова, обозначающие одни и те же вещи, оказываются другими, и нам приходится их заучивать, потому что без них никак не обойтись.

Не знающий нужных слов похож на незрячего. Никому из нас неведомо, как делают сахар, но нам объяснят, и мы, конечно, научимся, это не так уж трудно. Главное для нас – выполнять приказы, и дела пойдут сами собой.

В центре территории сахарного завода находится квадратная площадь, где жизнь бьет ключом, где все сосредоточено; это перекресток, открывающий пути во все направления. Посередине площади возвышается башня с колоколом. В ней заперто время, и если солнце отмеряет жизнь, то колокол отдает приказы. И неважно, что велит солнце, если зазвонит колокол.

С одной стороны находится сахарный завод, с другой – дом, а за ним виднеется огромное поле сахарного тростника. Какова его площадь в феррадо[6]? А на противоположной стороне площади – бараки для батраков.

Хосе Огрызок возглавляет восьмую бригаду, а девятую – Томас из Ла-Коруньи. Томас выглядит безобидным, однако он ударил кого-то во время плавания на корабле, потому что, видимо, тот был знаком с его женой. Или признался в этом. Томас выбил парню кулаком три зуба, на том все и закончилось, потому что никто не вмешался. Лишившийся зубов немало пострадал: одна сторона его лица распухла, и он не мог нормально жевать. Ежедневные галеты для него были слишком жесткими, даже если он макал их в вино.

Каждый из нас прибыл сюда со своими историями. Поведать все мы не в состоянии, так как, за редким исключением, не всякому дано умение рассказывать. К тому же происходит любопытная вещь: когда ты оказываешься в невероятном, незнакомом месте, твоя собственная история кажется чем-то очень отдаленным, словно случилась с кем-то другим. Возникает вопрос: останемся ли мы на этом конце света после такого пути теми же самыми парнями, которые приветствовали друг друга тычками, поскольку энергия в наших телах била ключом.

К примеру, Орестес, в прошлом маменькин сынок, присутствовавший при ее гибели от удара лошадиным копытом за несколько дней до отъезда, теперь входит в бригаду, которая прибывает в барак вместе с остальными сорока девятью парнями. Он общается лишь с тремя-четырьмя из них, и единственное, что у него осталось от старой жизни, – это страх, что Дылда по-прежнему хочет сломать ему нос. Как ни странно, но мы такие. Орестес уже несколько дней не думает о Педро, но все-таки нащупывает в кармане горсточку земли, взятую у порога своего дома, и ему кажется, будто он держится за невидимую нить. Увы, это не соответствует действительности, ведь на самом деле расстояние гораздо больше, чем он себе представляет. Мир мал и в то же время велик, ибо пройденный путь – вовсе не длинная прямая линия. Случается, и довольно часто, что это пропасть, из которой нет возврата, даже если вернуться к исходной точке.

БАРАК ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ большое и низкое прямоугольное строение с внутренним двором, откуда ведут двери в глухие комнаты, разделенные деревянными перегородками, лишь с небольшими слуховыми оконцами. Главный вход запирается на ночь, чтобы было легче следить за спящими. Ключ доверен надсмотрщику Херемиасу, его комната находится прямо у двери, но внутри барака. Он тоже не свободен, хотя и хранит этот ключ.

Рядом с дверью расположена и кладовая, в которой рабов подвергали наказаниям. Во дворе – «лежбище», где их укладывали на землю лицом вниз, чтобы выпороть за плохое поведение. Имеются также лазарет (упаси нас Бог попасть туда когда-нибудь), кухня, где один раз в день над очагом подвешивают котел и раздают каждому по пайке. А еще есть прачечная и уборные. Все это окружено стеной, все заперто на замки и охраняется исполином Херемиасом.

Может ли бывшая тюрьма стать домом?

Никто ничего не изменил с тех пор, как здесь обитали рабы. Даже тучи блох, когда-то живших в складках их кожи, теперь нагрянут и искусают нас.

ОРЕСТЕС НЕ МОЖЕТ ВСПОМНИТЬ, сколько времени он лежит на топчане, промокшем от пота. Парня лихорадит, внутренности будто рвутся на куски. Насекомые жрут его живьем, и он уже не понимает, как долго находится в бреду. Это едва принадлежащее ему тело валяется на топчане в незнакомом месте.

А Хосе Огрызок в разгар своего лихорадочного бреда просит возможности исповедоваться. Чахотка, который помогал священнику во время мессы и имеет опыт соборования, садится у его изголовья и берет за руку. Поведай мне грехи свои, сын мой, Бог уже слышит тебя. И Огрызок выкладывает все начистоту, рассказывая о смерти сына и о том, что подумывал бросить Кармен. Он признается в ненависти к матери за то, что она позволила борову отгрызть половину его лица и ухо, о ненависти к брату-близнецу, потому что каждый раз, глядя на его физиономию, вспоминает, что их мать предпочла тогда спасти брата. Чахотка отпускает ему все грехи, дабы он знал, что в случае необходимости может умереть спокойно.

А сколько наших уже умерло? Довольно много, и все – от этой проклятой жары, все – снедаемые болями изнутри. Каждый день Херемиас является проверить, все ли в порядке, пересчитывает нас и, убедившись, что никто не пропал, посмеивается над нами, потому что мы выглядим так, словно жара высосала из нас кровь. Ну-ка, голубоглазые, дайте взглянуть. Шкура у вас розовая, как у поросят. Раньше вы болтали, что мы, мол, крутые, а теперь и на ногах не держитесь. Он смеется полнозубым ртом, садистским смехом человека, который уже не чувствует боли, ведь раньше его били так сильно, что нервы у него отмерли один за другим. Он уже давно превратился в того раба, который обязательно спасет своего хозяина в случае бунта.

Это не его вина, его таким сделали, ибо так воздействует на человека жестокость. Она не знает меры, поэтому Херемиас носит кожаный кнут, пристегнутый к поясу, и хранит ключ от замка, на который всех нас запирает.

ДУМАЕШЬ, ОН УМРЕТ? Вполне возможно. А если он умрет здесь, что мы будем делать? Как поступили с остальными покойниками? Не знаю, их завернули в простыню и унесли, затем, наверное, похоронили. Орестес слышит их голоса, которые кажутся ему шумом дождя за окном, они похожи на воркование. Он не может даже пошевелиться, поэтому уйти из этого мира кажется ему неплохой идеей. Орестес, не умирай. В разгар лихорадки Орестес