Царь, царевич, сапожник, бунтарь - Яков Шехтер Страница 19

Гирш почувствовал, что теряет самообладание. Речи студентов казались ему потоком плохо связанных между собою слов. Его ум, воспитанный на логике Талмуда и острых, словно бритва, доводах комментаторов, отказывался воспринимать водный плеск этих странных рассуждений.

Он чувствовал себя обманутым. Гирш так много ждал от встречи со студентами, столько успел нафантазировать о благородных сердцах, высоких помыслах и чистом стремлении к знанию, что эта бессмысленная, как ему казалось, дискуссия вызывала лишь раздражение и досаду.

Он встал и перешел в угол комнаты, стараясь спрятаться в тени и опасаясь, как бы лицо не выдало переполнявшие его чувства. Увы, он сразу же поймал на себе оценивающий взгляд темных и ясных глаз. Гирш чуть встревожился, но вдруг глаза цыгана вспыхнули, словно две маленькие молнии, а на губах заиграла легкая, таинственная улыбка. Он заговорщицки подмигнул Гиршу и отвернулся.

– В человеке жизнь осознала себя отдельно, – витийствовал между тем щеголь. – Человек – центр жизни в миниатюре. Разум, воля, чувство – три направления человеческого бытия, которые он переносит в жизнь всеобщую.

– Брось, брось, – почему-то засмеялся длиннополый. – Сейчас я извлеку из своего запаса трансцендентальностей и логических кунштюков такие доказательства, которые потрясут даже твою страшную действительность с ее железными зубами.

Только оказавшись на улице, Гирш понял, как сильно накурили в комнате. Ему было откровенно скучно.

«Наверное, я не все понимаю, – сказал он себе. – Возможно, в этом споре кроются глубокие, но пока неведомые мне истины. Надо походить, послушать…»

И он медленно пошел вдоль переулка, вороша ногами опавшие листья и возвращаясь мыслями к словам студентов. Но чем больше он размышлял, тем меньше находил хоть какой-либо толк.

Переулок внезапно закончился, и Гирш оказался перед мерцающей водной гладью.

«Это Патриаршие пруды», – сообразил он. Коська рассказывал ему о них, но Гиршу еще не выпадало оказаться рядом.

Над черной водой, покрытой желтыми пятнами листьев, плавал редкий туман. Окна домов оранжево светились, белый месяц холодно висел на темнеющем небе. Гирш глубоко вдохнул свежий запах воды, улыбнулся и пошел домой, предвкушая свидание с тщательно записанной лекцией Красницкого.

Утром он чуть не вприпрыжку отправился в университет. Его очень интересовало, что расскажет лектор на втором занятии. И Красницкий не подвел. Каждое его слово было Гиршу понятно, каждая фраза логична, каждая мысль сформулирована и закончена. Контраст со вчерашней студенческой беседой был разительным.

«Послушай, – сказал сам себе Гирш. – Но это же правильно и понятно! Красницкий профессор, а ребята, которых я вчера слушал, – начинающие студенты. То, что они уже на втором или третьем курсе, роли не играет, далеко продвинуться им не удалось. И пока студенты просто оттачивают друг на друге мысли и нащупывают взгляды, подобно тому, как борцы перед поединком упражняются с помощниками».

Слушая Красницкого, Гирш осторожно оглядывался по сторонам, опасаясь натолкнуться, как вчера, на неприязненные взгляды. Но на него никто не смотрел. Вообще никак и ни разу. У Гирша возникло ощущение, что это делалось намеренно, словно его просто не хотели замечать.

«Вот и хорошо, – подумал он. – Мне же спокойнее».

Но какое-то нервное напряжение все-таки витало в аудитории. В перерыве Гирш искал Каратаева, единственного близкого ему человека в этой чужой среде, но не нашел. Поэтому сразу после завершения лекции он сбежал вниз по ступенькам амфитеатра аудитории и первым оказался за дверью.

«Всего за две пары Красницкий вывел меня на дорогу, – думал Гирш, спеша в лавку. – Теперь я знаю, куда и как идти. А ведь это только начало курса! Что же будет дальше?»

Он не удержался и потер от предвкушения руки. Гирш хотел поработать до обеда, потом полистать сегодняшние записи, а вечером крепко посидеть над учебником английской грамматики, который принесла Даша. Жизнь становилась интересной, а будущее – заманчивым.

Коська удивился, когда Гирш вошел в лавку.

– Чего явился? Даша сказала, что тебя неделю не будет.

– Как не будет? А работа?

– Так хозяин отпуск тебе дал. По ее просьбе.

Коська подмигнул Гиршу и улыбнулся.

– Ну, кто слаще, Настя или Даша?

– Да что ты такое несешь! – возмутился Гирш. – При чем тут Даша?

– При том же, что и Настя. Ну не красней, не красней, ишь как вспыхнул! Признайся, ты ее уже целовал?

– Кого целовал? – задохнулся Гирш.

– Кого-кого! Дашу разумеется. Про Настю можешь не рассказывать, когда она по ночам от тебя уходит, лестница так скрипит, что мертвый проснется.

Гирш замер, не зная, что сказать.

– Везет же тебе, тихоня, – продолжил Коська. – С виду скромный, молчун застенчивый, а бабы на тебя так и вешаются. Почему ко мне никто так не льнет? Признавайся, чем у тебя причинное место намазано?

Гирш возмущенно замахал руками и под Коськин хохот выбежал на улицу. Прошло не меньше четверти часа, прежде чем он смог взять себя в руки и вернуться в лавку.

– Послушай, Коська, – сказал он, стараясь держаться как можно спокойнее. – Раз у меня отпуск, я пойду к себе заниматься. Надо конспект разобрать и грамматикой заняться.

– Иди-иди, – добродушно ответил Коська. – И не сердись, я же тебя по зависти подкусываю. Не поверишь, сколько лет о хорошей бабе мечтаю, а кроме продажных девок ни одна к себе не подпустила. А ты вона как… эх!

Поднявшись в комнату, Гирш прилег на несколько минут отдохнуть пред учебой. Когда он открыл глаза, комнату уже наполняли фиолетовые тени вечера. Ополоснув лицо под рукомойником, он уселся за конспект, проглотил лекцию за полчаса и перешел к учебнику. Ему не хотелось ни есть, ни пить. Гирш разбирал, как построения Красницкого подтверждаются примерами из учебника, испытывая ни с чем не сравнимое наслаждение.

О пропущенной встрече в Палашевском переулке он вспомнил глубокой ночью. Вначале пожалел, что не пошел, но, вспомнив сладость пережитых минут, махнул рукой.

«Пойду завтра», – решил Гирш.

Утром, переполненный предвкушением, он, точно влюбленный на свидание, спешил на встречу с Красницким. Ленивое осеннее солнце заливало улицы розовым угасающим теплом.

Никки встретил его за три квартала до университета. Протянул руку в знак приветствия, крепко сжал и не отпустил. Гирш поневоле остановился.

– Ты уж извини, – глухо пробормотал Каратаев, – но в университет тебе нельзя.

– Почему? – оторопел Гирш.

– Какая-то сволочь донесла! Вчера нагрянули с проверкой, да ты, к счастью, рано ушел. А сегодня они с утра ждут.

Вид его был мрачен. Глаза горели, а лоб, несмотря на прохладное утро, покрывала испарина.