Бернард Корнуэлл - Столетняя война Страница 189

Такое обыденное объяснение консулу показалось правдоподобным, и он несколько успокоился.

– Сам понимаешь, святой отец, – сказал он монаху, – нынче такое время, что с людьми пришлыми надобно держать ухо востро.

– Даже со служителями Господа? – язвительно уточнил монах.

– Всегда надо убедиться наверняка, – пояснил консул. – Из Оша к нам недавно прислали сообщение, где говорится о появившемся в окрестностях отряде англичан. Никто не знает, куда они поскакали.

– Нынче ведь перемирие, – заметил доминиканец.

– Когда это англичане соблюдали перемирие?

– Если это вообще англичане, – презрительно скривился монах. – В последнее время любую шайку разбойников с большой дороги принимают за англичан. У вас тут есть стража. – Он указал на сержантов, которые не знали французского и не понимали ни слова. – Есть церкви и священники, так что же вам бояться каких-то там бандитов?

– Это банда англичан, – упорствовал консул. – У них были боевые луки.

– Однако, как бы там ни было, для меня это ничего не меняет. Повторяю: я проделал долгий путь, устал, проголодался и истомился от жажды.

– Отец Медоуз позаботится о тебе, – сказал консул.

Он подал знак своим сержантам и, сопровождаемый ими, вышел из церкви на маленькую площадь.

– Беспокоиться не о чем! – объявил консул толпе. – Наш гость – монах. Божий человек.

Маленькая толпа разошлась. Сумерки окутали церковную колокольню и сомкнулись вокруг крепостных стен замка. В Кастийон-д'Арбизон пришел божий человек, и городок мог спокойно спать.

Божий человек, уминая капусту с бобами и соленым беконом, рассказал отцу Медоузу, что он совершил паломничество к гробнице Святого Иакова, что в Сантьяго-де-Компостела, в Испании, и теперь держит путь в Авиньон за новыми распоряжениями от начальников. Никаких отрядов, ни английских, ни чьих-то других, ему по дороге не попадалось.

– Мы не видели англичан уже многие годы, – промолвил отец Медоуз, поспешно сотворив крестное знамение, чтобы отвратить упомянутое зло, – хотя до этого они у нас похозяйничали.

Монах, уминавший капусту, не проявил к этому известию ни малейшего интереса.

– Мы платили им подати, – продолжил отец Медоуз, – но потом они ушли, и ныне наш сеньор – граф де Бера.

– Надеюсь, он благочестивый человек, – сказал Томас.

– О, очень набожный, – заверил его священник. – У него в церкви хранится солома из Вифлеема, из яслей младенца Иисуса. Вот бы посмотреть, хоть краешком глаза!

– А в вашем замке, наверное, стоит его гарнизон? – между делом поинтересовался монах, проигнорировав более интересную тему о соломе, служившей ложем младенцу Иисусу.

– Конечно, – подтвердил отец Медоуз.

– И эти солдаты ходят к мессе?

Отец Медоуз замялся, но соврать так и не решился, а потому остановился на полуправде.

– Некоторые ходят.

Монах отложил деревянную ложку и устремил на смущенного священника строгий взгляд.

– Сколько их? И сколько же человек ходят к мессе?

Отец Медоуз пришел в смятение. Появление доминиканцев всегда приводило приходских пастырей в смятение, ибо «псы Господни» славились беспощадной суровостью в искоренении ереси, и если этот рослый молодой человек донесет своим начальникам, что народ Кастийон-д'Арбизона недостаточно набожен, сюда может нагрянуть инквизиция. С орудиями пыток и прочими прелестями.

– Гарнизон состоит из десяти человек, – пролепетал отец Медоуз, – и все они добрые христиане. Как и вся моя остальная паства.

– Так уж и все? – скептически хмыкнул брат Томас.

– Стараются, как могут. Только…

Он снова замялся, очевидно, пожалев о чуть не сорвавшемся с языка уточнении, и, чтобы скрыть неловкость, встал и подбросил полешко в маленький очаг. Порыв ветра залетел в дымоход, по комнатушке заклубился дым.

– Северный ветер, – сказал отец Медоуз, – он всегда приносит первые осенние холода. Зима-то уж не за горами.

– Так что же – «только»?

Монах все-таки заметил его колебание.

Отец Медоуз, садясь на место, вздохнул.

– Есть тут одна девица, из нищенствующих. Сама она, слава богу, родом не из Кастийон-д'Арбизона, но находилась здесь, когда умер ее отец. Настоящая нищенствующая.

– Вот уж не думал, что нищенствующие попадаются так далеко на юге, – промолвил монах.

Так называемые «нищенствующие» были не просто безобидными нищими или попрошайками. Эти опасные еретики отрицали Святую церковь, проповедовали общность имущества и отвергали необходимость труда, утверждая, что, коль скоро все сущее даруется Богом, все блага должны быть равно и свободно доступны для каждого. Поэтому церковь, ограждая себя от подобной заразы, ловила нищенствующих и отправляла их на костер.

– Они ведь бродят по дорогам, – указал отец Медоуз, – вот она и забрела к нам, ну а уж мы спровадили ее на суд епископа. Девицу признали виновной, и теперь она снова здесь.

– Снова здесь? – возмущенно воскликнул монах.

– Ее препроводили сюда для сожжения, – поспешно пояснил отец Медоуз. – Казнь должны осуществить светские власти. Епископ хочет, чтобы народ увидел ее смерть и порадовался избавлению от зла.

Брат Томас нахмурился.

– Ты говоришь, что она была признана виновной в ереси и отправлена сюда на смерть, между тем она еще жива. Почему?

– Ее должны сжечь завтра, – зачастил священник. – Я ожидал отца Рубера. Он доминиканец, как и ты, и именно он уличил эту девицу в ереси. Может быть, он приболел? Так или иначе, я получил от него письмо, в котором объясняется, как следует разложить и разжечь костер.

Брат Томас презрительно скривился.

– Тоже мне наука! Тут всего-то и нужно, что охапка дров, столб, лучина для растопки да проклятый еретик. Так чего же еще тебе не хватает?

– Отец Рубер настаивал, чтобы мы использовали маленькие вязанки прутьев и чтобы устанавливали их стоймя. – Священник проиллюстрировал это требование, сложив свои пальцы вместе, как стебельки спаржи. – Связки прутьев, написал он мне, и все концами вверх, ни в коем случае не плашмя. На этом он особенно настаивает.

Брат Томас понимающе усмехнулся.

– Это чтобы огонь горел ярко, но не слишком жарко, да? Она будет умирать медленно.

– Так угодно Богу, – сказал отец Медоуз.

– Медленно и в ужасных мучениях, – повторил монах, смакуя эти слова. – Воистину, Богу угодно, чтобы так умирали еретики.

– Я так и устроил, как было велено, – слабо добавил отец Медоуз.

– Хорошо. По заслугам этой девчонке. – Монах подчистил блюдо ломтиком темного хлеба. – Я с удовольствием посмотрю, как она умирает, а потом продолжу путь. – Он перекрестился. – Благодарю тебя за трапезу.

Отец Медоуз жестом указал на место у очага, где он положил несколько одеял.

– Спать можешь здесь.

– Хорошо, отец, – сказал доминиканец, – но сперва я помолюсь святому Сардосу. Правда, я о нем не слыхал. Можешь ты рассказать мне, кто он такой?

– Козий пастух, – ответил отец Медоуз, который, по правде сказать, вовсе не был уверен в том, что этот Сардос существовал в действительности. Местные жители, однако, горой стояли за «своего» святого, они почитали его с незапамятных времен. – Некогда сей добрый пастырь увидел на холме, на том месте, где нынче стоит город, невинного агнца Божия. За агнцем охотился волк. Пастух спас его, а Господь в награду осыпал его золотым дождем.

– Как и подобает, – отозвался брат Томас и встал. – Ты пойдешь со мной помолиться святому Сардосу?

Отец Медоуз подавил зевок.

– Я бы охотно… – замямлил он.

– Я не настаиваю, – великодушно разрешил монах. – Ты не запрешь дверь на засов?

– Моя дверь всегда открыта, – ответил священник и облегченно вздохнул, когда неприятный гость, наклонясь под притолокой, шагнул за порог и исчез в темноте.

– Монах, а молодец хоть куда! – с улыбкой заметила, высунувшись из кухни, домоправительница отца Медоуза. – Он заночует у нас?

– Да, заночует.

– Тогда я лучше лягу спать на кухне, – промолвила служанка. – А не то тебе первому не поздоровится, если доминиканец застанет тебя в постели в обнимку со мной. Чего доброго, еще отправит нас с тобой на костер заодно с еретичкой.

Она рассмеялась и стала убирать со стола.

Монах между тем отправился вовсе не в церковь. Пройдя несколько шагов до ближайшей таверны, он распахнул дверь. Посетители уставились на его хмурое лицо, и шум в помещении мгновенно стих. Воцарилась тишина. Клирик передернул бы от отвращения при виде такого беспутства, затем отпрянул и закрыл за собой дверь. Тишина продлилась еще несколько мгновений, а потом все покатились со смеху. Кто-то высказал предположение, что молодой попик, должно быть, искал сговорчивую шлюху, другие решили, что он просто ошибся дверью, но, так или иначе, спустя миг-другой все выбросили его из головы.