Стены Иерихона. Лабиринт - Тадеуш Бреза Страница 15

Князь только что не перекрестился.

— Так он его оттолкнул, — закричал Медекша, а затем горячо зашептал: — Смилуйся, господи, над его душой! — словно бы вспомнив, что покойники могут пугать.

Пес запрыгал, затем принялся лаять, понесся куда-то, не слушая окриков. Староста заключил:

— Приехали.

Ксендз поспешил навстречу.

— Ах, это вы! Господа из города еще не все собрались, — объяснил он.

Какой-то человек, по всей вероятности здешний, очень высокий, в отороченной барашком куртке, шел сюда, защищаясь от лап переставшего лаять пса. Теперь и староста узнал его.

— Ну что еще опять! Отправляйтесь восвояси, — закричал он, — я вас не звал. — А потом жалобным тоном ксендзу: — Вы же хорошо знаете, что я никому тут не разрешил быть, а вы сюда солтыса привели!

Солтыс, пока причитал староста, стоял не двигаясь, а когда тот кончил, помедлил секунду и зашагал вперед. Подошел к господам.

— Сач, так это вы! — удивленно воскликнул князь.

И только тогда солтыс стянул с головы шапку, поклонился, пожал руку Медекше.

— Приходский священник сказал мне, что я увижу здесь князя, — удовлетворенно объявил он. — И вот я его вижу в добром здравии, — заключил он. Голос у него был резковатый, бесцветный, выговор выдавал уроженца восточных окраин Польши.

— Что ты можешь видеть, — рассмеялся Медекша. — Темно! — И разом перешел на серьезный тон. — Вы, Сач, уже давно не у графини? — спросил он.

Но солтыс вступился за свой комплимент.

— Вижу, значит, что во вздравии, вы ведь, господин князь, прямо держитесь. — А потом уж о себе, тоном, который слегка укорял Медекшу за забывчивость, поправил его: — Я у госпожи графини не служу после нашей войны с русскими. Теперь своими сетями живу!

Но князь помнил его довольно хорошо. Не раз толковал с ним у своей кузины, где Сач надзирал за прудами — с малых лет он знал толк в рыбной ловле, сам из семьи потомственных рыбаков. Медекша пояснил Ельскому:

— У них тут деревня вот уже сто семьдесят лет на королевской привилегии.

Пока Сач беседовал с Медекшей, староста ждал, теперь же, воспользовавшись тем, что Сач в разговоре был отодвинут на второй план, снова накинулся на него.

— Солтысу тут делать нечего, — скомандовал он. — Идите-ка домой спать!

Мужик отыскал глазами приходского священника.

— Простите, господин староста, — вежливо проговорил он, но уходить не торопился. — Я здесь не как солтыс…

— Мне все равно, — оборвал его староста. — Здесь имеют право находиться господа из Варшавы, а кроме них, я и ксендз. Из деревни — никто!

— …но тоже по службе, — вернулся к своему Сач.

Старосту это глупое упорство вывело из себя.

— Я вам ясно сказал, что мне тут солтыс не нужен. Ведь, кажется, по-польски говорю, а?

Сач весь съежился, словно во время грозы, но не ушел.

— Я тоже здесь по делу, — попытался он объяснить свое иными словами, — от костельного комитета.

Ксендз до сих пор не вмешивался, уверенный, что все тут же разъяснится. Теперь он прекратил спор:

— Господин Сач — председатель комитета. В его обязанности входит надзор за всеми работами в костеле.

Затем коротко напомнил, какие права у комитета, но староста главным образом вслушивался в то, что внушал ему зазвучавший в его памяти голос воеводы. Распоряжение было такое: никаких посторонних лиц, а вместе с тем — никаких скандалов! Черт бы его побрал!

— Пусть остается, — решил он, пожимая плечами, вот ведь никак не могут двух слов связать, когда разговаривают с представителем власти, и с нескрываемым презрением добавил: — Так сразу бы и говорили. Откуда мне знать, кто там у вас в каком комитете!

— Сто семьдесят лет. Ну и ну! — удивляясь на все лады, отозвался, как только умолк староста, Ельский. Оценят ли такт, спросил он сам себя, с которым он предлагает позабыть о вспыхнувшей стычке, молниеносно возвращая разговор к прежней теме? А вслух спросил Медекшу: — Правда, что они пользуются столь древней привилегией?

Князь рассмеялся. Вот эпоха, для которой все, что старше ста лет, уже древность.

— Она распространяется даже на лов допотопных видов! — трудно было Медекше удержаться от этой шутки. Потом он подавил в себе желание весело съязвить и подтвердил серьезно: — Пользуются! Пользуются! С тех пор они постоянно извлекают из нее выгоды, а она поддерживает в них жизнь, словно акведук, приносящий воду из дальних мест.

Ельский закутал шею. Ветер пригнал откуда-то слабенький дождичек, покапало немного. Этого еще не хватало!

— Дождь! — возмутились одновременно Черский и староста.

Но дождь этим и ограничился. Тем не менее никому больше уже не хотелось оставаться под открытым небом. Все подумали о душном доме приходского священника.

— Ждем? — спросил ксендз старосту.

— Я бы отбарабанил без них, — заявил Черский. — Приедут — подпишут, а нет — так нет! Там явно что-то стряслось.

Вмешался Сач:

— Эти господа из Бреста едут на телеге. Такси у них испортилось. Ведь присылали же к ксендзу с почты мальчонку?

Черский продолжил свою мысль:

— Мы тут до костей промерзнем, пока до чего-нибудь достоимся.

— Может, ко мне, чайку попьем, — пригласил ксендз. — Лето, а ночь прямо осенняя!

Пес тявкнул раз-другой, потом помчался к костелу и залился лаем.

— Все еще какие-то люди там крутятся! — раздраженным тоном сделал староста открытие.

— Сторож костельный и еще каменщики, — объяснил ксендз, — но они в склепе.

— Давайте замуровывать, и точка! — потерял терпение Черский.

Он не замерз, но устал стоять. Устал и от места, которое было ему не по вкусу. Между кладбищем и костелом! Хорошо оно для какой-нибудь романтической истории, да и на войне тоже неплохо. Если в караул или в разведку. Черский нахмурился. Да! Была одна такая, даже очень похожая на эту ночь. За Кельцами, в самом начале войны. Такая же вот стена у костела, как здесь. Сигарета за сигаретой, разговоры. О будущем, о Пилсудском. И о разного рода венско-польских политиках, которых Ольгерд так ненавидел. Ольгерд, Ольгерд, боже! Вся эта