Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Брук Тимоти Страница 13

Шамплен был картографом — именно опыт составления карт привлек к нему внимание командиров во время его первого путешествия — и в течение всей своей жизни создавал серию карт территорий, в то время известных как Новая Франция. На его третьей карте, составленной в 1616 году, впервые изображено озеро Гурон. Шамплен называет его Мег Douce, «пресным морем», признавая истину и, возможно, напоминая себе, что поиск еще продолжается. Карта содержит одну двусмысленность и одно преувеличение. Двусмысленность заключается в том, где заканчивается «пресное море» — Шамплен позволил ему загадочно распространиться за пределы левой стороны карты, потому что кто знает, куда оно может привести? Преувеличение — с северной стороны. Он начертил береговую линию Северного Ледовитого океана, «северного моря», таким образом, что она тянется на юг и подходит очень близко к озеру Гурон — где-то там наверняка должна быть связь с соленой водой. Какое послание оставил Шамплен? Французам нужно продолжать исследования, и они (он) найдут скрытый трансконтинентальный проход, соединяющий Францию с Китаем.

Шестнадцать лет спустя Шамплен опубликовал свою последнюю карту Новой Франции. Эта версия дает гораздо более полное изображение Великих озер, хотя Эри и Мичиган на ней еще не появились. Шамплен выяснил, что «пресное море» (это название вскоре будет заменено на озеро Гурон) не тянется бесконечно на запад до Тихого океана, а заканчивается. Однако за пределами этого пресноводного озера, соединяясь с ним рядом порогов, находится еще один водоем, Великое озеро неизвестных размеров и протяженности (нынешнее озеро Верхнее): еще одно звено потенциального водного пути в Китай;

Шамплен так и не добрался до Верхнего, но это удалось Жану Николле. Николле был одним из coureurs de bois, или «лесных бродяг» Шамплена, которые проводили разведку территорий и управляли обширными торговыми сетями. За год или два до того, как Шамплен опубликовал свою карту 1632 года, Николле добрался до племени, с которым еще не сталкивался ни один европеец, — он или кто-то другой назвал их пуанами (puants), что в переводе с французского означает «вонючие». Шамплен включил их в свою последнюю карту как Nation des Puants, «нацию вонючих», живущих у озера, которое впадает в «пресное море». «Вонючие» — неудачный перевод алгонкинского слова, означающего «грязную воду»; так алгонкины описывали солоноватую воду. Сами они не называли себя пуанами. Это было племя винипигос, чье название мы сегодня произносим как виннебаго[15]. Но прозвище приклеилось к ним благодаря путаной логике, упорно настаивающей на том, что следующий водоем за горизонтом должен быть соленым, «вонючим» — должен быть Тихим океаном[16].

Вождь виннебаго пригласил Жана Николле быть его гостем на великом празднике приветствия. Николле понимал важность соблюдения протокола. Он должен был предстать перед тысячами человек, которые преодолели огромные расстояния, чтобы присутствовать на торжестве, устроенном в его честь, и он вышел к ним, облачившись в лучший наряд из своего багажа: китайский халат, расшитый цветами и птицами.

Конечно же, торговый агент Николле не мог бы сам приобрести такой халат. У него не было доступа к столь изысканным вещам, не говоря уже о деньгах, чтобы купить их. Халат наверняка принадлежал Шамплену. Но как приобрел его Шамплен? Подобные диковинки стали пробиваться из Китая в Северную Европу только в начале XVII века. Поскольку самого предмета одежды более не существует, у нас нет возможности отследить его путь. Вероятно, он был привезен в Европу миссионером-иезуитом из Китая как свидетельство развитой цивилизации, которой он посвятил свою жизнь.

Английский путешественник Джон Ивлин видел комплект китайских халатов в Париже и не мог скрыть своего восхищения. Это «роскошные одеяния, выделанные из золотой ткани и расшитые, но такими яркими красками, с таким великолепием и таким блеском, что нам в Европе и не снилось». Ничего подобного халату Николле нельзя было достать в Париже в ранние годы пребывания Шамплена в Канаде, так что он, должно быть, купил эту вещь во время своего двухлетнего отпуска в 1624–1626 годах — и заплатил за нее непомерную цену, — потому что верил, что такая одежда важна для его предприятия в Канаде. Он знал, что иезуиты одевались на китайский манер, когда появлялись при дворе, и если у него самого не было возможности надеть китайское платье, то за него это мог сделать его посланник Появляясь при дворе, нужно соблюдать дресс-код. Вышло так, что именно виннебаго, а не китайцам, довелось насладиться этим зрелищем.

Халат Николле — еще один знак того, что Шамплен мечтал добраться до Китая. Он жил этой мечтой с самого начала своих приключений в Северной Америке. Как писал его друг-поэт, сочинивший вступительный стих для его первых мемуаров в 1603 году, Шамплен посвятил себя «бесконечному путешествию, преобразованию народов и открытию Востока, будь то с севера или юга, чтобы добраться до Китая». Все его исследования, создание союзов и боевые действия были направлены только на достижение этой цели. Ради Китая Шамплен, рискуя жизнью, застрелил трех вождей могавков на берегу озера Шамплейн. Ему нужно было контролировать торговлю, которая снабжала бобровым мехом производителей фетра в Европе, но гораздо важнее было найти маршрут в Китай. Халат Николле был реквизитом в этой фантазии, шляпа Вермеера — побочным продуктом поисков.

Великое предприятие Шамплена, конечно, не увенчалось успехом. Французам так и не удалось добраться до Китая на каноэ через Канаду. Независимо от того, потерпели они неудачу или преуспели, их усилия обернулись страшными потерями для жителей восточных лесов. Больше всех пострадали гуроны. Волны инфекционных заболеваний распространились через европейцев на Конфедерацию гуронов в 1630-х годах. В 1640 году ужасающая эпидемия оспы унесла каждого третьего от первоначальной численности в 25 тысяч человек. Отчаявшись спасти свои общины от уничтожения, некоторые гуроны обратились к учению французских миссионеров-иезуитов, которые начали проникать в Гуронию в 1620-е годы. Кто-то, возможно, и обрел утешение в иезуитских уроках христианского смирения, но оно вряд ли компенсировало их ослабление и неспособность противостоять ирокезам. Решение Франции отменить запрет на продажу огнестрельного оружия гуронам в 1641 году — правда, только новообращенным христианам — было принято слишком поздно, чтобы эта нация смогла эффективно вооружиться против своих врагов.

Летом и осенью 1649 года несколько тысяч гуронов переселились на Гахоэндо, остров в юго-восточной части «пресного моря». Около четырех десятков французских миссионеров, ремесленников и солдат присоединились к ним. Гуроны предпочли разбить лагерь на побережье внутреннего озера, в то время как французы решили соорудить частокол на берегу острова, готовясь к последнему бою с ирокезами. Это противостояние увековечено в нынешнем названии Гахоэндо — Христианский остров.

Только сражаться пришлось не с воинами-ирокезами, а с голодом. Остров был слишком мал, дичи там водилось недостаточно, чтобы прокормить такое количество переселенцев, а кукуруза, которую они посадили, взошла довольно поздно и не успела созреть. Когда осень перешла в зиму, рыбы, которую они могли наловить, и шестисот бушелей желудей, купленных у племен, проживавших дальше к северу, не хватило, чтобы накормить всех, и начался голод. Больше всех пострадали дети. Миссионер-иезуит, посетивший деревню, описывает мать с иссохшими грудями, которая наблюдала, как ее дети «умирали у нее на руках один за другим, и у нее даже не было сил опустить их тела в могилу». Его драматический рассказ передает тяжесть страданий той зимы, хотя кое в чем он был неправ. Когда команда археологов и их местных помощников около трех десятилетий назад проводила раскопки на острове, в песчаной почве рядом с дерев» <ей были обнаружены останки детей, умерших от недоедания и погребенных со всей тщательностью. После завершения раскопок кости были так же бережно захоронены, а молодой лиственный лес постепенно отвоевал это место, чтобы никто не знал, где находятся могилы, и не мог прийти снова, чтобы их потревожить.