Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 70

Старожилы объяснили мне это следующим образом.

— В крае, — говорили они, — слишком много дурных элементов и помимо хун-хузов: достаточно уже одних поселенцев и ссыльнокаторжных. Лишенные возможности добывать себе пропитание законными путями, они, волей-неволей, должны прибегать к нелегальным приемам. При трудности расследования преступлений, совершающихся здесь, и при малом знакомстве с обычаями хун-хузов, а также в виду известности всем и каждому о том паническом страхе, который они наводят на своих соплеменников угрозой мести (к слову сказать, редко приводимой ими в исполнение) — во всех преступлениях, совершающихся в крае, как бы сами собой напрашиваются обвинения против хун-хузов. На самом деле, это не так, что и доказывается тщательными расследованиями, и виновниками всех подобных убийств русских являются не хун-хузы. Люди затем, вообще склонны к преувеличениям, быть может, бессознательным, особенно в таком деле, которое неясно, темно, неизвестно. Послушать наших обывателей, — можно подумать, что Уссурийский край — это какой-то вражеский стан, в котором русскому человеку грозит ежеминутная опасность потерять свою жизнь. Это, конечно, не больше, как гипербола. На самом деле, здесь не Сицилия и не Корсика с их бандитами, ущельями, горами, трущобами и смертельными схватками. Край достаточно вооружен, русская власть пользуется достаточным престижем, опасность репрессии с её стороны слишком сильна и велика для того, чтобы сделать здесь пребывание русского спокойным и безопасным от нападения инородцев.

— Я прожил двадцать лет в крае, — добавил один из собеседников, — и могу категорически утверждать, что хун-хуз не осмеливается тронуть даже волоска на голове русского. Бывали, правда, случаи и у нас, но их, во-первых, было так мало, что они отнюдь не дают права делать поспешные заключения и, во-вторых, это были не случаи разбоя и грабежа, а случаи личной мести. А что стоустая молва говорит о многочисленных случаях дерзких нападений хун-хузов на русских, так верьте нашему знанию края, 50% из них — дело рук не хун-хузов, а другие 50% — плод обывательского воображения или, еще хуже, заведомая выдумка людей, преследующих свои личные цели и имеющих выгоду в распространении таких слухов и поддержании обывательских нервов в постоянном напряжении.

— Вообще я должен вам сказать, — вмешался опять в разговор первый собеседник, — не верьте вы «бывалым» людям. О! они чего не наскажут. Отражения, нападения, схватки, убийства, — так и сыплют этими словами. Но мой совет — будьте осторожны к их показаниям: все это не более, как «достоверные лжесвидетели. Лет восемнадцать тому назад у нас был такой случай. Один телеграфист организовал добровольный отряд для преследования хун-хузов. Действительно, он показал чудеса храбрости на этом поприще. Слухи о его подвигах распространились по всему краю. Обыватели ликовали. Что же, однако, оказалось впоследствии? Оказалось... оказалось, что во главе своего отряда он великолепно и чрезвычайно удачно искоренил всех своих кредиторов-китайцев, до последнего... Да что залезать в старину! Еще на днях такой случай был. Помните, как один подрядчик таким же самым манером не менее удачно искоренил, т. е. в данном случае разогнал вооруженной силой всех своих манз-рабочих, которым он был должен немало за работы, распустив предварительно слух о том, что хун-хузы («целые шайки!») просто дышать не дают им своими поборами. Да мало ли таких случаев было.

— Вы оба как будто защищаете хун-хузов? — заметил я.

— Нет, не защищаем, — сурово ответили мне мои собеседники, — а только желаем быть к ним справедливыми. Зачем же, в самом деле, валить на них то, в чем они совсем не повинны. Довольно с них и их истинной вины.

Как бы то ни было, правы или неправы мои собеседники, жизнь на окраине не становится от того привлекательней. Нервы обывателей в достаточной степени расшатываются под влиянием одних только слухов, и воображение рисует им слишком мрачные и зловещие картины, не всегда основанные на фактах действительности[81].

Умы не одних только обывателей, но и людей, занятых серьезным изучением столь наболевшего в крае вопроса о хун-хузах, до сих пор еще темного и не разъясненного, заняты вопросом о том, что такое, собственно говоря, представляют собой хун-хузы: «наследственную ассоциацию», либо же кадры их формируются из среды обыкновенных китайцев.

В настоящее время есть много оснований отвергнуть первое предположение.

Два обстоятельства, притом же, дают, по-видимому, опору для другого, противоположного решения этого вопроса. Замечено, например, что количество похищений, нападений и вообще преступлений хун-хузов и самая численность их в крае находится в прямой зависимости от наплыва манз в нашу окраину. Чем больше манз приезжает сюда на летние работы, чем больше падают цены на манзовский труд, чем сильнее безработица среди манз, — тем больше хун-хузов, тем чаще случаи их дерзких преступлений.

С другой стороны замечено также, что увеличение численности хун-хузов в Уссурийском крае всегда совпадает с случаями бегства солдат из китайских «лянцз», расположенных в соседней Маньчжурии. Г. Мосин (секретарь и переводчик при пограничном комиссаре) категорически утверждает, даже что всякий китайский солдат (из служащих в Маньчжурии), уволившийся или бежавший из лянцзы, почти непременно делается хун-хузом, причем, уходя, оставляет там побратимов, чрез посредство которых хун-хузы всегда получают самые достоверные сведения о готовящихся против них поисках и своевременно принимают меры, чтобы одурачить высланный против них китайский отряд. Еще не было примера, чтобы такой отряд словил шайку хун-хузов.

Нужно добавить при этом, что дезертирство солдат в Маньчжурии (иногда целыми лянцзами!) — обычное там явление, и причина этого кроется как в общем строе маньчжурской жизни: взяточничестве офицеров, держащих своих солдат вечно впроголодь, суровости дисциплины, грозящей за самое маловажное нарушение жестокими наказаниями (пыткой, казнями, сажаньем на кол), деморализующем влиянии развращенного маньчжурского чиновничества и офицерства, подкупного и продажного, — так и в специальных условиях службы китайского солдата: его голодовке, безденежье и т. п. Жизнь хун-хуза является для него раем по сравнению с той каторгой, которую ему приходится переносить в лянцзе, не будучи, притом уверенным в каждом дне своего существования.

Если прибавить к этим двум категориям людей, пополняющих собой кадры хун-хузов, еще значительный контингент лиц, преступных по своим наклонностям, лиц, бежавших из Маньчжурии от незаслуженных суровых кар и царящего там произвола и, наконец, лиц, скрывающихся от правосудия за действительные, а не мнимые вины, — то источники, питающие собой и постепенно пополняющие естественно или насильственно убывающие ряды хун-хузов, являются вполне очевидными.

Не менее ясны и причины, толкающие китайцев на этот опасный