Большой пожар - Владимир Маркович Санин Страница 65

– И туда, – Перышкин ткнул пальцем вниз, – пойдешь по своей охоте? Чего молчишь?.. Вот Георгич смотрит на меня туманно, думает, небось труса праздную… Угадал?

Я неопределенно пожал плечами.

– Это вы зря, Павел Георгич, – вступился Воротилин. – Трус после «Вязьмы» в море не пойдет.

– А ты знаешь, – Перышкин все больше возбуждался, – в какую сторону ползти, когда пароход лежит на борту? Пробовал по переборке к двери карабкаться, – он протянул ко мне руки, – так, что ногти вылезли? Погляди, пощупай, вот они, розовенькие, еще не отросли! Те-оре-тики! – передразнил он. – А Райка и Зинка не теоретики, им детей рожать, понял? У Фили два пацана, у Дуганова трое, да и у меня самого две дырочки в носу для воздуха приспособлены, а не для морской воды! Так и передай хромому черту: для воздуха!

– Не того связного нашел, – сказал я, – объясняйся сам. И все-таки, Федя, никто тебя в экспедицию волоком не тащил, по собственному желанию пошел. Да и все мы. Так что не ищи виноватых, Федя. Ну, счастливо оставаться.

– И я с вами, – спохватилась Рая, взглянув на часы. – Батюшки, обед, а я заболталась.

К обеду Чернышев не явился, а на совещание, сверх обыкновения, опаздывал. По слухам, он заперся с Лыковым в каюте, и мы терялись в догадках. Корсаков и Никита молчали, и поэтому мне показалось, что они что-то знали. Во всяком случае, когда капитан вошел, Корсаков чуть заметно напрягся, а Никита с излишней торопливостью уселся за протокол.

– Хорошо отобедали? – с прямо-таки отцовской заботой поинтересовался Чернышев, почему-то не садясь в кресло. – Раечка жаловалась, что половину в тарелках оставляете, мужики, говорит, а едят как воробышки. Пища, конечно, у нас грубая, деликатесов, извините, не держим…

Чернышев явно возвращался к прежней, очень неприятной манере с нами разговаривать.

– …Щи да каша – пища наша. Впрочем, за аппетит подчиненных капитан личной ответственности не несет, – по-прежнему стоя рядом с креслом, разглагольствовал он, – хотите – кушайте, не хотите – дышите свежим морским воздухом. Я, Виктор Сергеич, случаем, вас не обидел? Очень вы хмуритесь, а я, как увижу, что кто-то хмурится, тут же спрашиваю самого себя: не сказал ли ты, Алексей Архипыч, лишнего, обидного!

– Хватит! – сквозь зубы процедил Корсаков. – Скоморошничать можете в своей каюте.

Дурашливая ухмылка сползла с лица Чернышева.

– В самом деле, хватит, – согласился он. – Информирую: во время перерыва мой заместитель послал начальнику управления радиограмму, в коей выразил беспокойство по поводу намерений капитана Чернышева. Зачитываю ответ. – Он вытащил из кармана листок. – «Категорически приказываю экспериментальных целях ограничиться пятнадцатью тире двадцатью тоннами льда точка Случае нарушения будете освобождены своих обязанностей точка Подпись». Предлагаю хором прокричать: «Ура!»

Все промолчали.

– Через два часа приступаем к околке льда, – бесстрастно произнес Чернышев и вышел из каюты.

Разорванная схема

– Полу-ндра! – дурным голосом выл Перышкин.

Бац! На палубу свалилась двухпудовая глыба.

– Спасайся, кто может!

Птаха разогнал нас по помещениям: пока с мачты, вант и штагов лед не сбит, «всяким разным» появляться на палубе запрещено. Околку верхних конструкций производили матросы, а нам будут доверены палуба, ватервейсы, шпигаты, брашпиль и тамбучина. «На это даже у вас ума хватит», – сурово заметил Птаха, глядя в пространство, но явно адресуя обидную реплику Баландину, который лишь виновато моргал глазами и подхалимски поддакивал: «Разумеется, Костя, можете на нас положиться, Костя». Только что Баландин крупно проштрафился – это если говорить мягко, учитывая его заслуги. Предыдущие околки подтвердили замечательные свойства эмали: с покрытых ею поверхностей лед сбивался несравненно легче, и от очевидного, всеми признанного успеха Илья Михайлович слегка опьянел. Как только объявили околку, он первым выбежал на палубу, влез на две бочки у лобовой надстройки, лихо ударил по ней мушкелем – и на него обрушилась огромная пластина льда, весом побольше тонны.

Редчайший, поразительный случай! Ударив, Баландин потерял равновесие и провалился между бочками – его откопали совершенно невредимым. Когда, белый как смерть, Чернышев выдернул его из груды битого льда, Баландин отряхнулся, изысканно поблагодарил: «Весьма признателен, не стоит беспокоиться», радостно осклабился при виде голой надстройки: «С одного удара, прелестно!» – и, обратив внимание на наши искаженные от пережитого страха лица, обеспокоенно спросил: «Что-нибудь случилось?»

– С воскресением! – сделав умильное лицо, просюсюкал в ответ Чернышев и заорал на бедного Птаху: – Оторву цыплячью голову! Гони всех отсюда к чертовой бабушке!

За последние дни это был единственный случай, заставивший нас поволноваться. Редкостно спокойно прошли две недели, настолько умиротворяюще-спокойно, что я впервые за время плавания по-настоящему выспался и даже прибавил в весе. Утром мы выходили в море, набирали лед и возвращались обратно в бухту, где при помощи кренования определяли его вес, окалывались и снова шли в море. Забавная штука – кренование, вроде развеселой игры для школьников младшего возраста. Перед отплытием экипаж выстраивается и по команде бегает от одного борта к другому, судно раскачивается, и прибор Амаева пишет крен – замеряет амплитуду колебаний. По возвращении беготня повторяется, записи амплитуд сравниваются и по формуле определяется ледовая нагрузка. Казалось бы, самодеятельность, а точнее количество набранного льда не определишь, разве что на аптекарских весах.

И так каждый день. В шторм случалось, что положенные двадцать тонн мы набирали часов за пять, а однажды даже за четыре, в другие выходы и за сутки лед еле-еле нарастал, но столь разные условия как раз и оказались необходимыми для вдумчивого анализа всех стадий обледенения. Были успешно испытаны такие средства защиты, как смывание снежной каши и слабого льда горячей водой из пожарных шлангов, три вида эмалей и прочее. Ежедневно проходили обсуждения, материал накапливался интереснейший, и научный состав экспедиции не скрывал своего удовлетворения.

Обрел спокойствие и экипаж. Конечно, палубные матросы ворчали: невелика радость сбивать и сбрасывать за борт многие тонны льда, но работа была будничная, без особых тревог и авралов, и времени для досуга оставалось достаточно. По десять человек набивалось в кубрик послушать веселую травлю Перышкина, изощрялась в своем искусстве Любовь Григорьевна, вечерами в кают-компании крутились фильмы, в каютах сражались в шахматы, будто и не было никаких треволнений, мир и благополучие снизошли на СРТ «Семен Дежнев» за эти недели. Чернышев в обществе появлялся редко, на обсуждениях отмалчивался, вообще как-то ушел в тень и поблек. Подлинным