Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 52

Оставаться в своих деревнях — значило бы обречь себя на медленную голодную смерть; близкой помощи также не было и неоткуда было ее ждать. И, вот, доведенные до отчаяния, изможденные, голодные толпы корейского населения решили двинуться в соседнюю Россию, — именно, в Уссурийский край, где они рассчитывали найти и работу, и хлеб.

По рассказам очевидцев, это переселение представляло собой нечто ужасное по своей потрясающей обстановке и драматическим подробностям.

Люди, и без того обессилевшие вследствие продолжительной голодовки, застревали в снежных сугробах, проваливались в засыпанные снегом ущелья и пропасти и здесь целыми десятками умирали медленной, мучительной смертью от холода и голода, на глазах у своих односельчан, не имевших ни сил, ни возможности им помочь...

Весь путь от корейской границы до самого Владивостока был усеян трупами этих несчастных. Немногие из них уцелели.

Одного из последних — крещенного впоследствии корейца Ту-юн-шана — знал я, и вот что он рассказал мне об этом ужасном времени и о своем почти чудесном спасении.

* * *

Ему было тогда всего тринадцать лет. Он был самым младшим из своих шестерых братьев и, как теперь смутно припоминает, отец и мать любили его больше всех их, быть может, потому, что он, как говорили соседи, принес родителям счастье своим появлением на свет. До его рождения они были очень бедны, буды родилось мало, и им очень трудно было прокормить свою большую семью. Со времени же его рождения все сразу переменилось: буда начала давать хороший урожай, есть было вдоволь, и мало-помалу они начали все больше и больше поправляться. У них уже завелся работник в доме, о чем раньше и думать нельзя было; в сарае появились быки и маленькие лошади, и семья ела не только каждый день, но даже по два и по три раза в день, тогда как раньше, как рассказывали, бывало и по разу есть не во всякий день приходилось.

Так шло у них до самой той памятной зимы.

Уже с самого начала лета видно было, что корейцам несдобровать. Солнце жгло без перерыва и сушило землю, как в печке. Дождя земля вовсе не видела в течении целого лета. Как водится, отец Ту-юн-шана засеял много буды, имея в виду продать ее японцам, приезжавшим за нею на своих кораблях в Гензан, и оставил для себя лишь небольшой запас, которого хватило бы до осени этого года. Но от засухи буда даже почти не вышла из-под земли. Показались кой-где молодые всходы, да и тем не удалось подняться над землей: пожелтели, поблекли, засохли...

С каждым днем отец, мать и старшие братья приходили с поля печальнее и озабоченнее в свою деревянную фанзу. Рассказчик был тогда еще совсем малышом и не хорошо понимал причины их тревог и забот, однако же и он чувствовал, что в доме творится что-то неладное, и что какая-то беда надвигается на всю деревушку.

В других фанзах было не лучше.

На всю деревню как будто какая-то мрачная туча надвинулась. Даже дети притихли и не бегали, как раньше, по улицам с шумом и криком. Толки старших про неурожай и про надвигающиеся бедствия голода отразились даже на их забавах и играх... Ту-юн-шан помнит, например, как они собирались толпой за околицей и здесь целые дни толковали друг с другом все о том же, им не совсем понятном, но страшном «Голоде». Они представляли его себе в виде какого-то страшного чудовища на двух костылях, — заклятого врага маленьких детей, — и в их детские души закрадывалось чувство панического ужаса и ненависти к нему. Со страхом и трепетом ждали они появления этого страшного гостя.

«Особенно, — говорил он, — возненавидел я «его» после того, как приближение этого чудовища начало уже заметно отражаться на нашем образе жизни». «В моей памяти, — продолжал он, — запечатлелась следующая сценка, относящаяся к этому тяжелому и печальному времени».

«Мамка, — спросил я однажды, — отчего ты даешь нам с каждым днем все меньше буды? Я есть хочу».

«Нельзя, сынок, — ответила мне мать, — надо оставить запас на зиму».

«Для «Голода»? — спросил я ее, представляя его в своем детском воображении в виде живого существа».

«Для голода, сынок мой, для голода, — подтвердила моя мать».

«Он скверный, гадкий, не оставляй ему ничего! — крикнул я в негодовании».

«Мать ничего не ответила и пошла от меня. Но я видел, как из её глаз лились неслышные, тихие слезы, и почувствовал еще большую ненависть к этому страшному и незнакомому мне чудовищу — «Голоду».

Но прошло еще некоторое время, и даже дети начали уже понимать, что именно происходит вокруг них.

В это время голод царил уже во всей силе... Появились болезни. Несчастные корейцы почернели, исхудали, терпели самые ужасные, невыразимые муки и начали побираться по соседним корейским деревням. Но и там было не лучше. И там наталкивались они на каждом шагу на такие же потрясающие, раздирающие душу сцены, от каких они бежали из дому... Даже взрослые корейцы, отличающиеся всегда необыкновенным равнодушием ко всему на свете, стали неузнаваемы: ропот, проклятия, зубовный скрежет раздавались повсюду... А тут еще подоспела эта ужасная, суровая зима, и к терзаниям голода прибавились муки холода.

Можно себе представить, что там тогда происходило... Прошло еще около месяца, и во всей и без того немногочисленной деревне, осталось не более половины всех жителей... Из шестерых братьев рассказчика уцелело только двое. Мать и отец его еле держались на ногах. Ужас, панический ужас объял всю деревню. Спасенья не было.

Тут-то, в отчаянии, и решились они добраться до Владивостока, за двести пятьдесят верст от своей деревни. Конечно, побудить на это невероятно трудное путешествие с надеждой, быть может, никогда не достигнуть цели его, их могло только отчаяние и голод. Они знали прекрасно, что и здоровому, сильному человеку в такую ужасную пургу, какая свирепствовала все время, не дойти, не только им, голодным, истощенным, обессилевшим...

Однако, они двинулись в путь. Из деревни ушли все. Остались там только умирающие и те, которые уже успели умереть до их ухода...

Это было какое-то странное, почти фантастическое путешествие.

Оборванные, обтрепанные, еле одетые, почерневшие от голода, с выражением не то застывшего ужаса, не то покорного отчаяния на изможденных лицах, они должны были, вероятно, казаться скорее выходцами с того света, чем живыми людьми. Большинство из них и так еле держалось на ногах, а туг еще эта