Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 43

Это был — «гнус».

Целые тучи его кружились над бедной тройкой. Обагренная свежей кровью, бешено мотая хвостами, вздрагивая всем своим телом, она мчалась во весь дух, подгоняемая беспощадным врагом.

Я с ужасом ждал нападения «гнуса», — этого бича уссурийских лесов и степей, способного довести до отчаяния и человека и зверя.

Стоит ему облепить человека, — и он способен до самоубийства дойти. Я еще находился под свежим впечатлением недавнего рассказа одного моего знакомого о нападении на него «гнуса» (т. е. слепней, оводов, комаров и мошки) в степи.

Он был уже приблизительно верстах в пяти от своего становища, когда подвергся его нападению. Гнус буквально облепил его лошадь и его самого. Он рвал на себе тело от боли, давил их целыми сотнями, но тучи этих кровопийц не уменьшались. Все его попытки ускорить бег своей лошади не повели ни к чему.

Лошадь, как исступленная, поднималась на дыбы, вздрагивала всем своим телом, ржала от боли, наконец, как безумная бросилась на землю, придавив своего всадника, и с диким ржаньем стала кататься по ней. «Казалось, она рыдала», — говорил мне знакомый.

Всадник почти лишился чувств от боли и бешенства. Все тело его в какие-нибудь полчаса превратилось в сплошной волдырь, лицо, руки и шея распухли, глаза почти скрылись за вздутыми веками, а гнус все продолжал его жалить. И этот человек, который не раз видал смерть пред своими глазами, этот бесстрашный, отважный мужчина, ходивший в одиночку на тигра, стрелявший, случалось, и в барса, — как ребенок, заплакал от укусов ничтожного гнуса.

Неизвестно, чем кончилось бы это приключение, если бы проезжавшие мимо манзы не развели «дымокура»[47], разогнавшего гнус, и изъязвленные, покрытые ранами и свежей кровью всадник и лошадь не перевели духа.

Гнус, не дающий покоя ни одному живому существу в жаркие дни уссурийского лета, является одним из серьезных препятствий для развития здесь скотоводства, так как в течении почти целого лета, пока стоит жаркая погода, скота нельзя выпустить на пастбище, и приходится держать его в закрытых хлевах, вокруг которых днем и ночью для отражения гнуса нужно постоянно в порядке держать дымокуры.

Этот бич так невыносим для скота, что он обыкновенно за лето, когда, собственно, только и мог бы набраться жизненных сил, страшно худеет, и только к осени, с исчезновением гнуса, начинает жиреть и поправляться.

До какой степени самозабвения гнус может доводить животных, даже наиболее осторожных, можно судить по следующему замечательному случаю, сообщаемому г. Венюковым. «Я видел, — рассказывает он, — одну дикую козу, которая дозволила подойти к себе стрелку не более, как на десять шагов, именно потому, что была в совершенном беспамятстве от его укусов».

С чувством необыкновенного облегчения подъехали мы к станции, вокруг которой там и сям дымились костры для отражения гнуса. К счастью, никто из нас, кроме лошадей, не пострадал; ямщика только покусало немного. Однако, продолжать своего путешествия дальше мы уже не решались. Решили пересидеть на станции, пока скроется солнце. Правда, с наступлением ночи являются на смену слепням и оводам — комары и мошка, но укусы их уже не так жестоки и мучительны.

Х. В Корейской деревне

...Поздно ночью тронулись мы, предполагая к рассвету поспеть в лежавшую у нас на пути деревушку Тизин-хе, заселенную исключительно корейцами, первыми пионерами-колонизаторами пограничной части нашей окраины.

Я должен заметить, что весь смежный с Владивостоком пограничный округ (Посьетский), в пределах которого я совершал свое путешествие, еще очень мало заселен и почти совершенно безлюден (население его равно 15000 душ), особенно если принять во внимание что по пространству он превосходит 3-4 губернии Европейской России. Населен он притом же почти исключительно корейцами (13000 д.), хуторки которых изредка встречаются по линиям обоих существующих здесь почтовых трактов, соединяющих границу с Владивостоком и с. Никольским. Все остальное громадное пространство округа еще совершенно пустынно.

Мы быстро катили по колеям и кочкам, подпрыгивая в тарантасе, как резиновые шары. Отсутствие истомы, жары, палящего солнца и гнуса совсем примирило бы нас с нашей дальней поездкой, если бы не одна лежавшая у нас на пути по тайге «Зеленая лощина»[48], за которой в глубине дремучего леса пролегала сомнительная «падь» (т. е. глубокая долина). В ней, как носились упорные слухи, подтверждаемые и станционным писарем, хоронился тигр.

— Тайга — не родная сестра, порой она хуже злой мачехи, — говорил мне один местный житель, снаряжая меня в дорогу, когда я еще раньше впервые ездил из Владивостока за сто верст в Никольское.

Сжимая в руке револьверы, приближались мы к сомнительной «пади». Но мы проехали ее совершению благополучно, не видав тигра; может быть, его там и не было.

Справедливость требует, однако ж, сказать, что к слухам о тиграх далеко не всегда нужно относиться с недоверием путешественнику по Уссурийскому краю. Тигр здесь частый и непрошеный гость и если ему хоть раз удалось попробовать человечьего мяса, он уже становится до безумия отважен и дерзок. Он забегает в селения и хуторки, тащит ребят, лезет в окна, рвется в двери насильно; он подстерегает — хотя и не часто — почтовые тройки и совершает свои нападения на проезжающих по тайге пассажиров. С нахальством и смелостью этого хищника ничто не может тогда сравниться. В прежние времена, например, т. е. лет всего пятнадцать-двадцать назад, когда край был почти совсем безлюден, и тигр еще не привык бояться людей, — дерзость его доходила до того, что он врывался в китайские фанзы и таскал оттуда сонных китайцев...

Многие китайские хутора были брошены их обитателями исключительно из-за того, что они не могли совладать с тиграми. В последнее время, по мере заселения края, тигр все больше и больше удаляется в чащу первобытного леса, подальше от проезжих дорог и людских поселений. Тем не менее, и теперь еще этот зверь, под влиянием голода (чем особенно страдают в тайге старые тигры, потерявшие прежнюю ловкость в поимке добычи), выходит из дремучего леса, залегает где-нибудь по близости хутора или деревни, и тогда — ни пройти, ни проехать нельзя мимо него: вся деревня точно в осаде. Это длится, обыкновенно, до тех пор, пока охотничьей облаве[49] или соединенным группам крестьян не удастся убить его или угнать обратно в тайгу: не