Дельфы - Йоргос Сеферис Страница 3

в Кроки у ручья, из которого пьет воду стадо круторогих коз с блестящей в утреннем свете черной шерстью. Эти места были пастбищами и в древности: Дионис Эгобол…[32] Затем мы движемся среди елей: их шишки, которые называют рубала, прямы, как свечи рождественской елки, и источают смолу, делающую их похожими на серебряные. Горный воздух – воистину воскресение. У подножья горы Сарандавльо (Сорок Дворов), как называют ныне пещеру, мы оставляем мулов. Павсаний прав, когда пишет: «Подъем к Корикийской пещере легче для пешего, чем для мула или лошади» (Х, 32, 2). Однако и для пешего тропа эта очень крута. Во время подъема я спрашиваю у проводника, обитают ли еще в пещере нераиды[33], как говорят внизу, в селении. Тот смеется: это кажется ему абсурдным для современного человека. «Какие там нераиды в наше время!». Тем не менее, его негативная позиция представляется уже менее искренней, когда он добавляет: «Я их никогда не видел». А затем, помолчав немного, проводник сообщает: «Какой-то иностранец говорил мне, что здесь, в этой пещере, Аполлон держал сорок красавиц-рукодельниц из окрестных сел, которые постоянно ткали для него». Мне представляется значительно вероятнее, что историю эту он слышал не от какого-то иностранца, а от своей матери. Один из его односельчан сказал мне на днях внизу, у Кастальского ключа: «А вон те платаны посадил сам Агамемнон». «Агамемнон?» – удивился я. Он посмотрел на меня, как на полного неуча. «Конечно же, Агамемнон, а ты как думал?»

Дельфы посещает огромное множество путешественников. «Дельфы стали беспредельной гостиницей», – сказал мне один из местных жителей. Как во времена Плутарха, подумал я. Мне вспомнился его диалог о прорицаниях пифии[34]. И тогда уже теменос был местом осмотра, с профессиональными экзегетами[35], которые показывали толпам достопримечательности. Разница в том, что во времена Плутарха Дельфы посещали люди, которые еще хранили общенародные традиции слабеющей веры, как Иерусалим нашего времени. Ныне же общенародная вера исчезла, и у каждого из прибывающих сюда есть уже свои собственные, отличные от других мифы. Посетители читают книги или слушают гида, и каждый присоединяет к полученным сведениям что-то свое. Среди всех этих пестрых толп люди на Парнасе продолжают жить, упорно сохраняя традиционные мифологические предания, которые питает их коллективное подсознание[36].

Мне захотелось подняться к Корикийской пещере, поскольку я считал, что взгляд на владения Аполлона должно дополнять некое ощущение Диониса, столь сильную поддержку которому оказывала пифия, – Бога мертвого и живого, Бога-Младенца, той трогательной силы, которая не желала пренебрежения человеческими инстинктами. На плоскогорьях вокруг пещеры периодически справляли ночные оргии[37] фиады и менады, являющие нам тот взрыв женского экстаза, который содержал в себе бог. Я думал о Пенфее, о низложенном Царе (Еврипид, «Вакханки»), и трагедия его была примером, внушающим мне страх: лучше, – говорил я, – неистовство фиад на пустынных высях Парнаса, чем то, что заменяет его в нынешних бескрайних муравейниках – наших больших столицах. Я думал о наших массовых безумиях.

Справа у входа в пещеру до сих пор сохранился камень с наполовину стершейся надписью в честь Пана и нимф[38]. Затем – ощущение, будто спускаешься в огромную матку. Пол здесь влажный и скользкий. Сталагмиты и сталактиты просматриваются в полумраке. После подъема, который разогревает, вызывая учащенное дыхание, становится прохладно. Только углубившись в пещеру на довольно значительное расстояние и оглянувшись назад, видишь, словно некое благословение, параллельные струи солнечных лучей, проникающие в зев пещеры, ударяясь розовато-зеленоватым радужным светом о ее стены. Чувствуешь радость возрождения среди солнечного тепла – возрождаешься несомненно менее бедным, поскольку знаешь, что за всем этим кроется еще что-то.

Однажды, рассказывает Плутарх[39], какие-то чужестранцы прибыли в Дельфы вопросить оракул. Состоялось предварительное испытание козой[40], по которому определяли, благоприятен ли день для прорицаний пифии. Однако окропленное холодной водой животное не вздрогнуло: это был недобрый знак. И все же, поскольку чужестранцы были людьми важными, желая угодить им, жрецы продолжали испытание сверх положенной меры, пока вконец промокшее животное не стало подавать какие-то признаки дрожи. Тогда пифия спустилась в святилище храма ἄκουσα καὶ ἀπρόθυμος «нежелающая и нерасположенная». Едва пифия дала первые ответы, – продолжает Плутарх, – по ее дикому голосу стало ясно, что ей овладел некий безгласный и злой дух. Она стала подобна δίκην νεὼς ἐπειγομένης «гонимому ветрами кораблю». Наконец, уже совершенно вне себя, с дикими воплями бросилась пифия к выходу. Прорицатель Никандр, жрецы и чужеземцы бежали, охваченные ужасом. Вскоре они вернулись и нашли пифию все еще в состоянии невменяемости, а несколько дней спустя она умерла.

Полагают, что этот случай следует считать доподлинным: произошел он во времена Плутарха, другом которого и был очевидец – прорицатель Никандр. Он указывает, что еще в I веке н. э. сан пифии сохранял свою жизненность. Случай этот заставляет нас вернуться к вечному вопросу, встававшему перед каждым, кто задумывался о той весьма значительной роли, которую играл оракул в религиозной, политической и частной жизни древних греков, – являлись ли все эти прорицания и оракулы инсценировками и уловками изворотливых жрецов или, может быть, все это было в основе своей искренним, чем-то выходящим за пределы нашей обычной логики?

Из рассказа Плутарха представляется весьма маловероятным, что завершавшееся смертью потрясение женщины было попросту актерством. Естественно, существовали жрецы, которые занимались истолкованием слов пифии (насколько внятными они были, никому не известно) и сообщали их верующим, упорядочив в форме гекзаметра или триметра или в прозе. Это были – здесь не возникает сомнения – конъюнктурщики, изворотливые и осторожные мастера двусмысленности. Однако, как это можно наблюдать и в наше время, одно дело – рассматривать то, что касается души, в связи с богом, другое дело – в связи с его служителями.

Было высказано мнение, что феномен пифии следует относить к числу феноменов того, что сегодня называют спиритизмом. Возможно. Однако в этом случае можно заметить, по меньшей мере, что пифия столь же похожа на современного медиума, сколь Возничий – на современное произведение искусства среднего уровня, например, на работы Якоба Эпштейна[41]. В этом и заключается разница. Я хочу сказать, что в святая святых храма Аполлона осталось, возможно, некое таинство, которое выше нас, равно как и в искусстве статуи Возничего. Однако несомненно более очевидным следует считать вот что: если Оракул действительно оказал воздействие на мысль Сократа таким образом, как сообщает об этом в «Апологии» Платон, то вклад его в эволюцию человеческой мысли столь значителен, что его следовало бы основать уже