Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 25

в такое же печальное заблуждение, в какое, уже в наши дни, впал один довольно известный путешественник, посетивший, в бытность мою в крае, Владивосток и вывезший отсюда, как об этом можно судить по его очеркам, скороспелый, но вполне бесповоротный взгляд на манз, исключительно как на эксплуататоров края. Весьма кратковременное пребывание его в крае, не давшее ему, конечно, возможности ближе познакомиться с той незаметной, культурной работой на пользу его, в которой манзы принимали и принимают едва ли не равное с другими участие, — извиняют, конечно, недостаточную обоснованность его взгляда. Однако, нельзя не пожелать, чтобы будущие просвещенные исследователи осторожнее относились к своей задаче. Там, где затрагиваются интересы и достоинство целой расы, там, где речь идет о преобладающей по количеству и значению массе населения, — осторожность — это, ведь, только небольшая уступка чувству справедливости.

Как бы то ни было, но в силу годами, десятилетиями складывавшихся условий, манзовское население все более и более обособлялось, ограждало себя от вторжения в свой внутренний мир со стороны всякого из посторонних и проникнуть в него непосвященному, — дело в общем, за весьма незначительными исключениями, в настоящее время весьма не из легких. Нужно заручиться особым и притом чрезвычайным доверием манзы для того, чтобы иметь возможность сблизиться с ним. В лучшем случае — и то не всегда — вас примут, угостят, но полной близости, откровенности, непринужденности не ждите. Как бы вы ни старались сгладить разницу ваших положений, какие бы вы ни прилагали усилия сравнять пропасть, вырытую между вами и манзой, вы постоянно будете чувствовать существование каких-то таинственных преград, отделяющих вас друг от друга. В этом, к величайшему моему сожалению, мне приходилось всегда убеждаться. Ясное дело, что дело взаимного понимания и сближения, благодаря всему этому, отдаляется все на более и более неопределенное время.

Однажды, помню, ко мне явился мой знакомый китаец (назовем его Ли-хун-чу), — мелкий железнодорожный подрядчик или рядчик, по местной терминологии, которому мне приходилось, время от времени, оказывать некоторые услуги в его сношениях с некоторыми местными учреждениями.

Это обстоятельство вселяло ему, по-видимому, большое доверие ко мне, выражавшееся, между прочим, долгое время не совсем приятным для меня образом. Он, например, почти ежедневно по делу, а чаще безо всякого дела, приходил ко мне, внося с собой чрезвычайно тягостный аромат черемши, который после того часами карболка, одеколон и духи не брали, садился без приглашения за мое кресло, таскал грязными пальцами из ящика папиросы без спроса, брал без предуведомления чай, сахар и прочее, рассматривал, вертел в руках разбросанные на письменном столе вещи и т. д. Единственное, что утешало меня, это то, что он никогда первый не начинал разговора, который я, в качестве любезного хозяина, чувствовал бы себя обязанным поддерживать. И если он заставал меня во время занятий, то по целым часам сидел, курил мои папиросы, пил мой чай, но при этом ни единым звуком не нарушал упорно хранимого мной молчания.

В этот раз он выглядел, однако же, очень торжественно. Коса, — гордость и краса каждого правоверного китайца, лоснилась, как хорошо вычищенный сапог, обильно, не в пример прочим дням, уснащенная какой-то мазью; голова вокруг макушки была, по-видимому, только что выбрита и даже обыкновенно чрезвычайно грязные длинные ногти были, как будто, чище, чем всегда. Самое лицо этого всегда выдержанного, бесстрастного и наружно, по крайней мере, ко всему равнодушного человека носило следы несомненного душевного волнения и возбуждения.

Все это заинтересовало меня, и я, оставив обычную тактику, просил его объяснить мне непонятную в нем перемену.

Лу-хун-чу только этого и ждал, и второпях, волнуясь и возбужденно сообщил, что спорное дело его, в разрешении которого я принимал участие своими советами и указаниями, разрешено, наконец, в его пользу.

— Отлично, — сказал я ему, — беги обрадовать свою «компанию», а то он, вероятно, ждет не дождется известий.

Вижу, однако, что Ли-хун-чу мнется и, видимо, не решается приступить с какой-то просьбой.

— Ну, что такое еще? Говори...

Ли-хун-чу заволновался, но все еще не решался сказать мне, в чем дело. И только после вторичного приглашения объясниться, мой приятель разразился потоком исковерканных русско-китайских слов, из которых я с трудом мог разобрать, что он и его «компания» решили отпраздновать благополучный исход дела и, мало того, решили просить меня «не побрезговать» явиться к ним на пир.

— Конечно, — бормотал он, — твоя — капитана, тебя — сам царь люби есть (объяснение этой фразы читатели найдут ниже), а моя — бедный манза, и тебе. капитану, «стидно» «ходи есть» к манзе в гости. Конечно, все это так, и они вовсе не дерзают рассчитывать на мое согласие, но... все-таки, хоть они и манзы, но они — «хорошие манзы, «шангавда» манзы. Вчера, дескать, сам большой капитан [22] сказал; «Ли-хун-чу — хороший ты манза»... и еще есть у него один знакомый манза, так тот тоже хороший, «шибко холоса»...

Много еще всякого вздора наговорил бы мне Ли-хун-чу, если бы я не прервал потока его речей заявлением, что приду к нему в гости. Нужно было видеть Ли-хун-чу в этот момент. До сих пор робко, униженно, не смело бормотавший (читатели уже знают, что значит в глазах манзы «капитан»!), он моментально преобразился; оживления, возбуждения не осталось и следа. Мое согласие сразу возвысило его в собственных глазах, напомнило ему о забытом на минуту чувстве собственного достоинства и он круто переменил тему разговора, начав чрезвычайно хладнокровно и равнодушно говорить о чем-то совершенно постороннем.

Все это находит себе простое объяснение. С момента выраженного ему согласия, я, европеец, — «капитана»! — уже становился его близким знакомым, «приятелем»; разница между нами перестала существовать, и он унизил бы свое достоинство, если бы продолжал теперь придавать мне наружно то значение, которое только что сквозило в его униженных мольбах.

Когда же он уходил от меня, то с самым фамильярным видом пожал мне руку и, право, чуть не похлопал меня по плечу на прощанье.

Должен, однако, сказать несколько слов в пояснение проскользнувшей у Ли-хун-чу фразы, что меня «сам царь люби есть». Это убеждение гвоздем засело в голове Ли-хун-чу с того момента, как в одно из своих многочисленных посещений он увидел изображение двуглавого орла на одном из моих личных документов, случайно лежавших на столе.

Это изображение заинтересовало его. Я начал ему объяснять значение его, но оно, видно, было для него недостаточно ясно (да и трудно-таки было объясняться с ним на том варварском