Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 23

Глядя на эту своеобразную рукопись, я просто диву давался: нашему брату-европейцу едва ли даже после многих усилий и предварительных приготовлений удастся перерисовать с должной точностью то, что изобразил мне рядчик в какие-нибудь десять минут.

Пользуюсь, кстати, случаем сказать несколько слов об одном трогательном манзовском обычае, с которым я здесь впервые познакомился и который идет в разрез со всеми ходячими представлениями об этом племени. Дело в следующем.

Когда я уже собрался уезжать с работ, то, проходя мимо только что оставленных манзами-рабочими бараков, увидел в каждом из них довольно много манз, растянувшихся на грубых циновках и беспечно потягивавших свои неизменные ганзы. Их было здесь чуть не столько же, сколько раньше и после я видел на работах, и это немало удивило меня, так как все они были, по-видимому, совершенно здоровы, в работе недостатка не было, и их прогул являлся совершенно для меня необъяснимым.

— Что это за манзы? — спросил я. — Почему они не выходят на работы?

— Эти-то? — ответил мне десятник. — Да они вовсе и не работают у нас.

— Что же они тут делают?

— Пьют, едят из одного котла с нашими манзами, курят, в «банку»[20] играют.

— И только? Кто же их кормит?

— Да, вот, наши же манзы.

— Странно.

— И мне это казалось странным, да потом и удивляться перестал, как увидал, что это не только у нас, а почти по всей линии то же самое... Чудной какой-то народ эти манзы: работает двести человек, — кормится триста. И так везде. Полагаю, что это не иначе, как «хун-хузы».

— Эго — разбойники-то?

— Должно быть, они. Пробовал было я один раз погнать их на работы, — продолжал словоохотливый десятник. — Так куда? — с места не сдвинул: только переглянулись между собой, залопотали что-то по-своему и опять завалились на циновки курить свои трубки... Однако, — спокойный парод.

Манзы за письменными занятиями

Не добившись толку от десятника, я обратился к рядчику, крайне заинтересованный этими людьми, которые «и на работы не выходят, а едят бесперечь целый день», как сказал мне слышавший мой разговор с десятником один русский рабочий.

— Что это за люди?

— Что?.. ето — «компания», се давно «блата», товалисци.

— Родственники, значит?

— Так, так, капитана: «блата».

— Что ж они делают тут?

— Рис кушай... кули... сыпи...[21]

— Это-то я и сам вижу, — невольно улыбнулся я, — а больше ничего?

— Кули шибко много, — пресерьезно ответил мне рядчик.

— Кто ж их кормит?

— Моя — колми, его — колми, — указал он на работавших невдалеке манз.

— А сами они на работы не выходят? — продолжал я допытываться.

— Нет, — его рис кушай, кули, сыпи, — опять забормотал рядчик.

— Да не в этом дело... За что же вы их кормите?

— Как же, ето — «компания», се лавно «блата», товалисци.

Как ни бился я с рядчиком, как ни пробовал ставить свои вопросы, — он все твердил одно и то же, что нисколько не разъясняло мне тайны, окружавшей в моих глазах этих манз и что даже заставило меня серьезно усомниться в искренности слов рядчика. Уж не хун-хузы ли это, в самом деле, подумал я. В этом случае присутствие их здесь на таких странных началах совершенно понятно.

Только значительно позже узнал я, что рядчик говорил мне правду, и если я его не понимал, то виной этому было отчасти то, что мы не могли с ним сговориться и затем мое малое еще тогда знакомство с нравами и характером этого племени.

Манзы, заинтересовавшие меня, вовсе не были хун-хузами. Они были такими же кули, как и те, что тесали невдалеке от них камни. Особенности их положения заключались лишь в том, что они явились в край через сухопутную границу и не снабженные необходимыми на этот случай паспортами — которых они вовсе не знают на родине — и потому не могли нигде получить работы. Частью в их среде находились и такие, которые, хотя и имели узаконенные виды на жительство, но, по таким или иным причинам, остались без работы.

Положение тех и других было бы весьма печально, если бы у манз не существовало симпатичного обычая оказывать поддержку своим соплеменникам и посильную помощь им в тех случаях, когда они в ней нуждаются. Об этом свидетельствует и один из наиболее добросовестных исследователей края, архимандрит Палладий. «Каждый манза, говорит он, давний ли житель страны, или вновь прибывший, — есть гость, для которого открыты все фанзы, где он может жить и продовольствоваться безмездно целые месяцы. Это гостеприимство, по-видимому, нарушающее права личного домохозяйства, более резко выдается по мере углубления внутрь страны и считается делом самым обыкновенным».

В подтверждение этого, упомянутый исследователь сообщает характерный случай. Когда он вступил в Уссурийский край, то его слуга из китайцев был предметом чрезвычайного внимания со стороны манз. Повсюду, к великому его изумлению, принимали его, как давно ожидаемого гостя и предлагали ему даром, кто чем промышлял: соболей, рыбьего клея, древесных грибов и даже серебра!.. При этом говорили ему, что и он, как они — пао-туйцзы, т. е. странник и пришелец с далекой родины и, следовательно, родной им.

To же самое приходилось мне позже нередко слышать и от лиц, живущих теперь в крае и хорошо изучивших манзовские обычаи.

И когда я, после этого, при разъездах по линии строящейся железной дороги видел в фанзах толпы бездельного люда, то уже не возмущался, как раньше, их дармоедством; напротив, вид этих людей внушал мне каждый раз глубокие симпатии к тем бедным кули, которые своим тяжелым трудом безропотно, беспрекословно и даже с чувством нравственного удовлетворения питают и поддерживают их в «минуту жизни трудную». Полная солидарность, взаимопомощь доходит у них просто до невероятной степени.

Большинство этих «дармоедов» — беспаспортные. Их положение в крае — не из завидных, так как, по существующим законоположениям, они не могут быть никем приняты на работу, пока должным образом не удостоверят