Большой пожар - Владимир Маркович Санин Страница 187

– Боялся этого охламона и Андрюшку, – оправдался Грачев. – А может, еще не поздно?

Бесовочка снова хихикнула, давая понять, что уже поздно.

– Вылечите их, Раиса Павловна, – попросила она, – а то они с виду веселые, а толку… а на самом деле очень страдают. Они на войне саперами командовали, в ледяной воде мосты наводили, застудили радикулит.

– Топай на кухню, Надюша, – проворчал побагровевший Грачев, – чай-кофе дорогим гостям… Загорела! Как там в Африке, Птичка? Как будет по-африканскому: «Здравствуйте, товарищи негры»? Ой!

– Не гневи Господа пустой болтовней, – доставая фонендоскоп, сказала Птичка. – Гриша, помоги Наде, вы будете острить, а мне нужна тишина.

Я послушно потопал на кухню, где Надя гремела чашками.

– Молю о величайшем снисхождении, – проворковал я, – еще раз приложиться к несравненной ручке!

– Прикладывайтесь, коли охота, – разрешила бесовочка. – А Сережа мне про вас рассказывал, вы такой сильный, заслуженный и были очень даже привлекательным мужчиной.

– Это для вас Сережа, а для меня товарищ подполковник, – с уважением сказал я. – Хотя вы, – я оторвался от ручки и пошло подмигнул, – будете чином повыше, а?

Бесовочка снова хихикнула, подтверждая мою догадку. Кажется, хихиканье было у этого существа основным способом выражения мыслей. Я с удовольствием любовался ее свитером и тем, что он обтягивал, ощущая нарастающий прилив грешных мыслей, но тут вспомнил зареванное лицо Наташи и подумал, что неплохо было бы снять ремень и хорошенько отстегать бесовочку пониже спины.

– Как минимум, полковник! – Я галантно заржал. – А вы, Надюшенька-душенька, извините за рифму, везучая, очень хорошего человека покорили, добряка. Вообще, считается, что пенсионеры – жмоты, а Сергей Сергеич в свои шестьдесят с гаком добряк: шутка ли, сыну машину дарит! «Москвича»!

– «Москвича»?! – Бесовочка так сильно изменилась в лице, что я решил повременить с предложением недвижимого имущества.

– А может, «жигули», точно не знаю. Как только в «Спортлото» выиграл, тут же записался на машину для старшего, для Ванечки. Добряк из добряков! Детей любит – последнее отдаст!

Тут бесовочка порывисто задышала, глаза засверкали. Я испуганно разинул пасть и ударил себя кулаком в грудь:

– Пра-ашу великодушно извинить! Болтун – находка для шпиона, как говорили в период культа личности. Мне просто Ванька вчера звонил и просил помочь записаться на курсы: батя, мол, машину дарит. А я как увидел вас… Надя! Надежда! У меня тоже три карточки «Спортлото», сегодня тираж. Клянусь: выиграю десять тысяч – вам норковую шубу! Только дайте еще разок руч…

– Пошли вы… – Бесовочка далее беззвучно шевельнула губами и отвернулась.

Подбросив динамитную шашку огромной разрушительной силы, я, чтобы не переборщить, виновато притих, с наслаждением глядя, как бесовочка в ярости хрустит пальцами, пытаясь своим куриным мозгом осмыслить неслыханное вероломство мерзавца-добряка. Погоди, еще не то будет, опять вспоминая зареванную Наташу, злорадно подумал я, зря, что ли, мы с Птичкой на такси разорялись.

Легка на помине! Вошла, озабоченная, очень серьезная – актриса! Моя Птичка, если захочет, так сыграет… Врач – он и должен уметь играть, лицедействовать, как говорили в старину. Ну давай, Птичка, приводи бесовочку в чувство.

Разговор я подслушивал из коридора.

– Хочу быть с вами откровенной. Радикулит – пустяк, хуже, что у него сосудистый криз, сердечная недостаточность. Между нами, женщинами… близость с вами ему противопоказана, месяца на два-три. Его следовало бы госпитализировать, но если вы имеете возможность взять отпуск…

Послышалось что-то вроде сдавленного рычания – не понял.

– …это ваше дело, – продолжала злодействовать Птичка, – а мое…

– Гриша! – заорал сердечно-сосудистый. – Где ты?

– …пусть жена сидит! – Фрагмент из вопля бесовочки.

– Гри-ша!

– …за ним горшки таскает! – Еще фрагмент. Музыка!

– Аникин!

Черт бы тебя побрал! Пришлось покинуть пункт прослушивания. Ладно, Птичка потом расскажет.

– Ну как моя? – Грачев подмигнул.

– Нет слов. – я развел руками. – Справляешься?

Грачев потряс большим пальцем, но как-то не слишком уверенно. Лично мне показалось, что он смело мог бы большим пальцем не трясти, ибо энтузиазма на его лице я не прочитал. Лучше бы он отвернул морду и просто кивнул.

– А угрызения? Сердце не жмет?

– Каждое утро по десять километров бегаю, – похвастал Грачев, – до радикулита… Угрызения, честно, имеют место… но ты ж мужик, сам ее видел… А, лучше об этом… Хор-роша!

– Любит? – с завистью спросил я.

– Пылинки сдувает! Слышишь? Какая-то посуда зазвенела, примета есть такая – к счастью!

– А мне советы не нужны, у меня своя голова на плечах!

С этими словами, обращенными к Птичке, в комнату влетела уже фурия. Мне почему-то сразу показалось, что она влетела не для того, чтобы сдувать пылинки, а с иной целью, имеющей со сдуванием пылинок чрезвычайно мало общего. За собой она волочила чемодан, каковой даже не поставила, а швырнула к тахте, на которой возлежал мой старший по званию друг.

– Собирайся, – коротко приказала она. – Давай-давай, не задерживай людей. Ты что, оглох?

– Куда собираться? – Грачев остолбенел.

– В больницу, на кудыкину гору, твоя забота. Ну, быстро!

– Надюша… – сорванным голосом пролепетал Грачев.

– Была Надюша, да вся вышла! Па-адъем!

– Ой! У меня же радикулит…

– А мне плевать на твой радикулит, на «жигули» для Ваньки и на самого тебя! Освобождай жилплощадь!

– Какие «жигули»? – ошалело прохрипел Грачев. – Ты что?

– Знаешь какие! И друзьям спасибо скажи, что забирают, я бы тебя в больницу метлой вымела!

Так печально закончилась эта, можно сказать, хрустально-чистая любовь, достойная пера писателя-классика. Выбросили Серегу из дому, как отслужившую свое швабру. Обидно, горько, но что поделаешь, старый друг, если тебя разлюбили, – принимай, как говорят, реальности такими, каковы они есть. И Серега принял реальность с достоинством, вызвавшим лично у меня величайшее уважение. По дороге скрипел зубами, матерился сквозь эти самые зубы, но домой был внесен присмиревший, спокойный, исполненный какого-то внутреннего благородства. Чуточку всплакнул, поцеловал Наталью в сжатые губы и с оханьем, аханьем и стонами был уложен в супружескую постель. Наталья, как было условлено, выглядела на пятерку: не бесовочка, конечно, годы не те, но вполне ухоженная и по-своему красивая стареющая ведьма. Ворча, она прогладила мужа повыше копчика утюгом, напоила чаем с малиной, всплакнула, но – без эксцессов. Посидели, съели гору пирогов с капустой, мясом и грибами, напились чаю, поговорили о том о сем. Наташа включила телевизор – и на тебе! Барабан крутят, билетики вытаскивают – «Спортлото»!

Грачев крякнул:

– Наташа… Слышишь, Наталья! Все десять тысяч на книжке, как одна копеечка.

– А, чтоб они сгорели!

– Думай, что говоришь! – прикрикнул Грачев. – Ишь, много позволять себе стала ваша сестра… Идея имеется.

– Какая такая идея?

– А что, если мы… Птичка, Гриша, как думаете?.. А что, если мы Ваньке «жигули» купим, а?

Ладно, дело