На далеких окраинах. Погоня за наживой - Николай Николаевич Каразин Страница 170

Минут через десять прерванная укладка возобновилась.

– Ну, а этот парюр1, я думаю, сюда не влезет! – говорила мадам Брозе уже совершенно успокоившимся голосом.

– Сегодня утром я справочку навел-с; оказалось, что уже сделано распоряжение! – говорил Иван Демьянович, присаживаясь на стул рядом с креслом Ивана Илларионовича.

– Обещал губернатор, обещал, самые деятельные меры обещал. Ну, что там?

Лопатин глубоко вздохнул и принялся пухлыми пальцами отстегивать нижние пуговицы своего белого жилета.

– Укладываются, слава тебе, Создателю!.. Ну-с, батюшка, Иван Илларионович, как мы теперь с обоими этими делами пришли, так сказать, к благополучному окончанию…

– Не совсем еще, – ох, не совсем!

– В аккурат! Молодцов так теперь подловили, что им ни взад ни вперед! Это верно-с, то есть вот как! (Катушкин растопырил правую пятерню, поиграл в воздухе пальцами чуть не перед самым носом Лопатина и сжал их в кулак.) Сегодня ночью (он понизил голос) облаву учинят и сцапают… Общий обыск – и пошла писать. Теперь уж не увернутся, где уж!.. Так мне и сам господин полковник сказывал. Насчет же иного прочего, так верьте вы мне, Иван Илларионович, не стоит дело выеденного яйца, потому этого добра завсегда достаточно… И ежели у человека капитал, так только свистнуть…

– Тяжело!

Лопатин покачал головой и потупился.

– Попривыкнете, это скоро. И ежели при подходящем развлечении…

– У ляхов что делается?

– Все в должном порядке и на своих местах. Платежи в конторе приостановили; Станислав Матвеевич будто поспокойнее стали, а этот что-то сильно мечется!

– Что так?

– Предчувствие, надо полагать. Со мной вчера на Большой улице встретился – свернул через кирпичный завод в переулок – хе, хе, избегает!

– Слушай, Иван Демьянович, ты, брат, не сердись… что же, это ничего, это даже следует… и притом я только на самое малое время… Минута другая, не больше…

Иван Илларионович беспокойно задвигался в креслах и как-то странно, почти просительно взглянул на своего собеседника.

– Это насчет чего-с?

– Когда они поедут – ты говорил, завтра, чуть свет – так, кажется?

– Так-с!

– Ну, так вот, видишь ли, мы с тобой тоже… Я только посмотрю на нее, пожелаю ей… Ты ведь понимаешь? Нельзя же так сразу вырвать из сердца… и это…

Иван Илларионович нащупал рукой конец фулярового платка, торчавший у него из кармана, и потянул его.

– Понимаю-с. Что же, как прикажете, мне что же!

– Ну, вот, вот, ты сейчас воображаешь, что я там расчувствуюсь и… вовсе нет: этого, наконец, требует простое чувство приличия!

Иван Илларионович никак уж не предполагал, что в эту минуту, на разных половинах дома, по одному и тому же поводу произносилась одна и та же фраза.

– Верхом или шарабан прикажете?

– А как ты, брат, думаешь?

– Я полагаю, верхом будет сподручнее, потому в экипаже нам по одной дороге придется, а тут мы со стороны на дорогу выедем у русской избы. Много удобнее будет…

– Так уж ты…

– Слушаю-с, будьте покойны!

И Иван Демьянович поднялся со стула, почтительно и легонько сжав между двух ладоней протянутую ему руку.

X. Арест

Вечерело уже, когда на задворки лопатинского дома прискакал казак-уралец, оставил своего маштака1 так, без привязи, посредине двора и прошел к флигелю, занимаемому Катушкиным.

Немало тревоги наделало появление этого всадника, и когда тот, в сопровождении самого Ивана Демьяновича, вновь показался на крыльце, уже все население лопатинскаго дома высыпало на двор и столпилось у конюшенных навесов.

– Иван Демьянович, куда это вы-с, на ночь-то глядя? – осведомился один из приказчиков, услыхав, как тот приказал седлать себе «бурого», да попроворнее, потому – спешно.

– А куда следует! – основательно ответил Иван Демьянович и, спешно застегиваясь на ходу, рысцой направился на хозяйскую половину.

– Куда это, землячок? – вкрадчиво обратился к казаку другой приказчик.

– На охоту! – ответил тот и стал копаться у подпруги своего седла.

– Это чего же-с?

– Какая такая охота?

– Шли бы спать; чего из нор повыползли! – сплюнул на сторону казак и замолчал.

А тут и Катушкин вышел на крыльцо, сел на подведенного к нему «бурого», и оба всадника выехали за ворота.

Страшная темнота царствовала кругом, такая темнота, что всякий опытный всадник предпочитает скорее довериться путеводному инстинкту своего коня, нежели своему собственному зрению. Поговорка «Хоть глаз выколи» – здесь как нельзя более уместна: в этом мраке органы зрения совершенно бесполезны. Это не тот белесоватый мрак наших ночей, в котором вы ясно различаете массы и очертания предметов, когда вы ясно видите более светлое полотно дороги под ногами и можете безошибочно определить место, где находитесь. Здесь не то. Густой, тяжелый мрак надвигается со всех сторон; он давит вас, он словно отделяет вас от всего остального, и вы ощущаете неприятное, жуткое чувство одиночества.

Все ваше внимание сосредоточивается только на одном звездообразном кружке света под вашим фонарем. В черте этого света каждая мелочь, камушек, черепок, след конского копыта, брошенный окурок сигары – все получает значение. Вне же этого ограниченного пространства все исчезает, поглощенное мраком ночи. Вы не видите даже черты, отделяющей горизонт; даже самые звезды, неподвижно висящие в пространстве, не дают вокруг себя мерцающих лучей, словно на черное сукно нашитые бляхи.

Минут через двадцать всадники выбрались из европейской части города; это было заметно уже по тому, что окончились прямые, ровные линии шоссе, и кони поминутно начали вязнуть в грязи и спотыкаться, пробираясь по узким, кривым переулкам «кокандского» предместья.

Несмотря на довольно позднее время, по саклям кое-где виднелись огни и слышались голоса. Откуда-то понесло гарью, падалью потянуло от мясных лавок, притаившихся у самой полуразрушенной стены прежней крепости.

В одной из сакель, более обширных, в которой, вопреки туземному обычаю, были проделаны на улицу окна, заклеенные промасленной бумагой, собралось довольно многочисленное общество. Судя по форме силуэтов, поминутно рисовавшихся на грязно матовом фоне бумаги, нетрудно было догадаться, что большинство посетителей были туземцы.

Вот массивная чалма загородила собой почти весь четырехугольник окна, вот мелькнули рога оригинальной киргизской войлочной шапки, вот суетливо движутся две кругленькие, словно обточенные, верхушки столбиков тюбетейки. Пьяный говор и крик, унылые ноты монотонной туземной песни, дикое завывание совершенно опьяневшего, пришедшего в экстаз индийца, русская характерная брань, комично произнесенная, очевидно, нерусским языком, и жалобное, слезливое всхлипывание какого-то, совсем почти голого байгуша-сарта – несутся из отворенных настежь дверей, во все дыры прорванной оконной бумаги.

Затхлый запах чего-то гнилого, едкая, спиртуозная вонь кабака так и шибают в нос. «Там-там-там» – глухо гудит сторожевой бубен больше от скуки развлекающегося сторожа.

Большой бумажный фонарь