Большой пожар - Владимир Маркович Санин Страница 169

А когда я спросил того, кого назвал полковником Кожуховым, какой свой час он считает «звездным», он без колебаний ответил: «Большой Пожар.– И пояснил почему: – На этом пожаре могло погибнуть значительно больше людей, но у нас – относительно мало, и причина в том, что мы резко сократили время локализации пожара. При аналогичных пожарах в высотных зданиях за рубежом пожарные, как правило, давили температуру, очаги пожара мощными струями снаружи, и лишь затем шли внутрь. С искренним уважением относясь к их работе, скажу все же, что мы избрали другую тактику: тушили и снаружи, и большими силами рвались внутрь, благодаря чему выиграли время и спасли многих оказавшихся в безнадежной ситуации людей. Но и рисковали, конечно, куда больше, вы же в курсе, что творилось в коридорах и на лестничных клетках. И снаружи тоже очень рисковали: маневрировали автолестницами с находящимися на них ствольщиками. И получилось, что риск оправдался».

Повторяю: все боевые действия – подлинные, и я жалею лишь о том, что о многих волнующих эпизодах не рассказал: одни не вмещались в рамки романа, другие же, при всем героизме пожарных, были слишком трагичны. А перегружать читателя кошмарами я считаю ничем не оправданным посягательством на его нервную систему: здесь, как ни в чем другом, нужно соблюдать чувство меры. Ведь травмы, наносимые огнем, ужасны: у меня до сих пор перед глазами двухлетний Саша – Бублик, который торопливо лепечет дяде врачу сказочку, чтобы тот сжалился, не сдирал бинты с обожженной спины.

И еще несколько слов на прощание.

Если помните, Ольга сказала, что будет пристрастна: людей, о которых пишешь, надо или уважать и любить, или не уважать и даже презирать. Конечно, всегда бывает какая-то середина, однако Ольгу она не интересовала: в экстремальной ситуации, когда Большой Пожар сорвал маски, моего летописца волновали только крайности.

Я тоже пристрастен – и потому, что разделяю воззрения Ольги, и потому, что с огромным уважением и любовью отношусь к людям самой опасной в мирное время профессии. Я хочу, чтобы читатель «Большого Пожара» знал: каждый день эти люди не щадят ни здоровья своего, ни жизни своей ради нас с вами! Мы все перед ними в долгу.

Питтак, один из семи древнегреческих мудрецов, говорил: «Дело умных – предвидеть беду, пока она не пришла, дело храбрых – управляться с бедой, когда она пришла».

Это – о пожарных: умных, храбрых и очень скромных людях.

1986

Старые друзья

Дорогим братьям – Роберту и Эдуарду

Разрешите представиться

Сегодня, 9 Мая, надел старую гимнастерку, нацепил медали, выпятил дугой грудь, отправился на Крымскую набережную и никого из полка не нашел. Вася и Птичка – в заграничных командировках (вообще-то, она Рая, но сызмальства для нас – Птичка), Костя-капитан – на праздничной вахте охраняет порядок и наш с вами покой, Володька-Бармалей приехать не смог – дела не отпустили, Серега Грачев куда-то исчез, а у шашлычной, где в Победу обычно собираются братья-славяне, не было ни транспаранта с полком и дивизией, ни славян. Вспомнилось «перебиты-поломаны крылья», убираемся понемножку из этого мира «в шар земной», как замечательно сочинил поэт-танкист Сергей Орлов. Скоро наши внуки будут здесь встречаться, если другого и более интересного дела не найдут, чем предков вспоминать. Но пока что довольно значительная масса ветеранов еще топает по Крымской набережной, сплошной звон от наград и особенно значков (в детство впадаем – значки до пупа!), все вокруг обнимаются, целуются, из одних песок сыплется, другие орлов-гвардейцев изображают, старушки – боевые подружки с глазами на мокром месте… Хуже нет, чем в такой праздник остаться без своих, шастал одинокий и никому особенно не нужный, кроме как двум мальцам, торжественно вручившим мне цветы… Накаркал! Лыкова Захара увидел, черт бы его побрал! Нужно ведь такое, в Победу – и одного-единственного Лыкова встретить… Словом, пошастал, пообнимался с кем-то, пожал чьи-то руки, вернулся домой и Минуту Молчания просидел перед телевизором один. Соседи стучались, но видеть никого не хотелось, выпил малость, когда зазвучали колокола рахманинского Второго концерта (вот уж действительно нечеловеческая музыка!), и, как всегда, стал вспоминать Андрюшку, не внука, а его деда, родного моего братишку. Моим же внук Андрейка стал по праву наследования, поскольку…

Чтобы вас не путать, позвольте представиться. Я, Григорий Антоныч Аникин, появился на свет в 1927-м. После фронта и госпиталя проучился три года на литфаке, откуда был справедливо изгнан за допущенные на семинаре политическую незрелость и недомыслие, так как на вопрос: «Ваш любимый писатель» – ответил, что таковым является Михаил Зощенко, а когда преподаватель тихо спросил, читал ли я товарища Жданова и известнейшее постановление, тупо заявил, что читал, но больше люблю читать Зощенко. Разоблаченный и разбитый наголову, пошел делать карьеру в народное хозяйство, где последовательно, а также по совместительству занимал ряд должностей: служил ночным сторожем, вахтером, почтальоном, прогульщиком (нанимался прогуливать детей – работа непыльная и денежная) – и завершил трудовую деятельность не где-нибудь, а лифтером в министерстве. Словом, как говорят, ответственный работник, перебрасывался из одной обоймы в другую. Теперь на пенсии, но когда страна просит: «Помоги, Антоныч, без тебя никакая перестройка не получается», разношу телеграммы.

Материальное положение: как инвалид войны, получаю колоссальную пенсию, плюс льготы, плюс телеграммы, живу в сказочной однокомнатной квартире с видом на канал Москвы, одет, обут, сыт и нос в табаке, по праздникам выпиваю, с песнями, но без инцидентов.

Семейное положение: хотя после войны невест был широкий выбор, только одна Машенька, лапушка моя черноглазая, отдала мне свою ручонку, да через год попала под самосвал. Так что живу почти что один. Почти – потому, что брат Андрюшка в сорок восьмом женился, породил дочку Тоню, в пятьдесят втором отправился в места отдаленные и не вернулся, Катя от тоски сошла на нет и умерла от язвы и Тоня досталась мне. Выучил я ее, выдал замуж (так она меня и спрашивала!) и заполучил в награду внука Андрейку, которого по пятницам забираю из детсада. Живем мы в одном микрорайоне, но врозь, поэтому зятя Степана, слава богу, вижу редко.

Внешность: мужчина я видный, рост – метр девяносто, костляв, здоров как бык, лицо в шрамах и вытянутое, как лошадиная морда, вместо правой скулы вмятина, левой руки до локтя не имею, ступня на правой ноге отсутствует (протез). Зато со спины смотрюсь на диво: хотя