Юрий Стукалин - Убей или умри! Оскал «Тигра» Страница 45

— Проходи.

— Я опять с гостинцем, — улыбаюсь.

— Хорошо, — капитан указывает на стул напротив себя.

— За наших мальчишек–новобранцев, — поднимает кружку Бауер и тут же опрокидывает все содержимое себе в глотку.

У него перевязано плечо, и выглядит он паршиво, крути под глазами, лоб исцарапан. Но при этом Бауер чисто выбрит, и от него пахнет одеколоном. Заметив мой удивленный взгляд, капитан произносит:

— Наследство Калле, — усмехается он, обведя руками избу. — Воспользовался его бритвой, чтобы хоть немного стать на человека похожим. Тяжело бриться одной рукой, я тебе скажу.

Он на секунду задумывается, а потом продолжает:

— А ты, Курт, прав — у капитана неплохой патефон. Он теперь по праву принадлежит мне. Теперь я единственный старший офицер, оставшийся в живых после боя, за исключением командира полка, конечно. Все подразделения обезглавлены. Третьей ротой, вернее, тем, что от нее осталось, командует пожилой фельдфебель. Хороший карьерный рост для деревенщины, не правда ли?

— Такие кадровые перестановки мы уже с вами наблюдали не раз, герр капитан.

— Да, не спорю, но не в таких масштабах, — закуривает новую сигарету Бауер. Он на удивление спокоен, я ожидал увидеть развалину, заламывающую руки, бьющуюся головой о бревенчатые стены. Но Бауер, казалось, не беспокоится ни о чем, не переживает о гибели этих парней, несмотря на то, что прошло всего несколько часов с момента полного фиаско. Или, может, он глубоко запрятал свои чувства, засунул их в самые удаленные уголки души, чтобы оставаться в здравом уме? Я всегда уважал Бауера, но теперь просто поражаюсь его выдержке и хладнокровию.

— Мне пришла в голову одна идея, — продолжает капитан. — Ведь только на войне можно так быстро забраться по карьерной лестнице. В мирное время человек должен стараться, лезть из кожи вон, строить козни, делать гадости, подсиживая других. А тут все просто — пуля решает все. Причем ты не виноват, не ты же нажимал на спусковой крючок. Твоя совесть чиста. Ведь так?

— В чем–то вы правы, — замечаю я. Мне кажется, что капитан нарочно говорит на отвлеченные темы, чтобы не касаться того, что нас больше всего беспокоит. Или я просто не понимаю, к чему он клонит.

— Не в «чем–то», а во всем. Лучшие кадровые офицеры гибнут, но это их прямой долг перед Отчизной, и тут все понятно. Они давали присягу защищать Родину, и умереть за нее для них почетно. Но на их места приходят необученные болваны. Тупицы, которые не имеют должной подготовки, разные нарциссы и просто люди, абсолютно не способные командовать. Что тогда происходит с армией?

— Кризис, герр капитан, — отвечаю, понимая, что Бауер вовсе не хочет знать моего мнения и не ждет от меня ответа.

— Конец приходит этой армии, Курт! — Бауер дергает в волнении раненой рукой, и его лицо искажает гримаса боли. Он вскакивает и расхаживает по блиндажу. — Конец нам всем приходит. Тебе, мне, и другим соплякам, которые придут на место тех мальчишек, которых я сегодня на рассвете угробил!

— Но вы выполняли приказ майора фон Хельца.

— Ах, оставьте, — переходит на «вы» капитан. — Я действительно пытаюсь забить себе голову успокаивающими мыслями, что это не я этих детей убивал, а русские, и не я их туда послал, а фон Хельц. Но есть факты: я туг сижу, а рядом чудесный патефон, который мы с вами можем завести и послушать, ну, например, Марлен Дитрих. А там, — Бауер указывает рукой в сторону русских позиций, — куча бездыханных тел молодых мальчишек. И это не русские их убили. Их убил я, фон Хельц, и нам подобные.

Капитан касается пальцами кружки, я ее тут же наполняю. Бауер снова опрокидывает ее залпом и, даже не поморщившись, продолжает:

— А из них могли вырасти великие ученые, прекрасные врачи, учителя, разумные политики, наконец! Я же срубил на корню эти маленькие деревца, которые еще не успели принести плодов. И кого я взамен оставил в живых? Кучку профессиональных убийц, людей, научившихся за последнее время только одному — истреблять себе подобных! Безжалостные убийцы и насильники! Вот кто мы все! И ты тоже, Курт!

Капитан усаживается за стол и пытается прикурить сигарету здоровой рукой, но она у него сильно трясется, и он никак не может поднести огонек к сигарете. Свет мерцающего пламени ярко освещает его лицо, и оно кажется страшной маской. Я помогаю ему, чиркнув своей зажигалкой.

— Но почему вы сделали такой выбор?

— Да потому что теперь надо спасать Германию, и сделать это могут только такие, как ты!

— Какие, герр капитан?

— Сильные, опытные и понимающие, что происходит. Иначе Германии конец. А в данной ситуации только мы можем спасти нашу Родину и наших близких. Ты же женат, у тебя две дочери, и ты будешь стоять за них до конца и, следовательно, нужен Германии. Будешь действовать разумно, используя весь свой опыт и умение.

— Мне кажется, герр капитан, что вы все–таки несколько сгущаете краски. Зачем вы вините себя? Ведь приказ отдавал фон Хельц.

— Я не хочу больше слышать об этой скотине! — вскрикивает капитан. — Тем более что мне еще предстоит сегодня лицезреть эту рожу на совещании в штабе полка!

Бауер с силой проводит ладонью по лицу, кажется, что он вот–вот заплачет. Я чувствую себя неловко, ведь он долго держался, но тут его накрывает. А может, это и хорошо, что с моей помощью прорывается его душевный нарыв, желтоватый мутный гной его душевных переживаний вышел наружу.

— Ты знаешь, Курт, — капитан поднимает на меня влажные глаза, — а ведь я хотел сегодня погибнуть. Я шел с этими юнцами и молил Господа, чтобы он послал мне смерть. Но Господь отвернулся. Он нарочно оставляет меня в этом дерьме, чтобы я дальше мучился, и это моя кара. Он оставил меня гореть в этом аду, и я боюсь, что это навеки.

Бауер роняет голову на грудь. Ему очень плохо, и я понимаю, что мне пора уходить. Я прошу разрешения уйти, но капитан, казалось, не слышит меня. Он погряз в своих мыслях, и что–то тихо шепчет. Возможно, он общается со своими демонами. Я с облегчением выбираюсь из избы. У меня трясутся руки.

Бреду по нашим позициям и натыкаюсь на чистенький, похожий на грузного жука «Мерседес» майора. Водитель фон Хельца сосредоточенно ковыряется в двигателе. Я встаю у него за спиной и наблюдаю, как он там что–то подкручивает, чертыхаясь, то и дело вытирая грязной промасленной тряпкой лоб. Водитель меня некоторое время не замечает, а я его не отвлекаю. Потом он отрывается от машины и поворачивается.

— О, Курт, привет! — радостно приветствует он меня и протягивает грязную руку, но вовремя спохватывается и убирает ее за спину.

Я киваю: