Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем Страница 91

ногах; а время года было такое, что с каждым днем ожидали начала дождей. Южные ветры, томившие нас уже в Мельбесе, со дня на день становились душнее и удручали нас необыкновенно. Атмосфера часто до того наполнялась пылью, что из опасения задохнуться приходилось оставаться в токуле. Прохладный северный ветер, который ненадолго возникал иногда, был для нас истинной отрадой. Жара достигла крайних пределов и при южном ветре в тени соломенных хижин доходила до +45° Реомюра; выставляемый на солнце или песок термометр нередко показывал +55°. День и ночь мы обливались пóтом.

Четвертого июня я оставил барона и уехал к англичанину, с которым нужно было кое о чем переговорить. День был самый знойный; небо заволокло тучами; можно было ожидать дождя или, по крайней мере, бури.

К вечеру облака сгустились, небо совсем почернело, разразилась буря, и ветер грозил сорвать меня с седла; верблюд стал пуглив и беспокоен. Я гнал его что было силы по неизвестной мне дороге. Уже давно пора было доехать до следующей деревни; но пришла ночь, а я не встречал никаких следов человеческого жилища. Я понял, что заплутался, и опасался погибнуть. Тогда я слез с верблюда, привязал его к колючей мимозе и лег на песок. Тщетно пытался я зажечь огонь; страшный ветер постоянно тушил его, а у меня, кроме тонкой куртки, не было ничего, чтобы защититься от ночной свежести. Однако же я вскоре заснул, несмотря на то что всю ночь буря завывала наперебой с гиенами.

Наутро после этой беспокойной ночи пришлось буквально выгребаться из песка, которым засыпал меня ветер. В природе настала благодетельная тишина, ветер улегся; утренняя заря великолепно сияла на востоке; несколько птичьих голосов приветствовало своим пением рождающийся день. Задолго до солнечного восхода я опять был в седле. Я ехал по торным дорогам и со своего возвышенного сиденья обозревал кругом: не виднеются ли где блестящие страусовые яйца, украшающие крыши токулей селения.

Мой запас воды истощился, и к изрядному голоду присоединилась палящая жажда. Вскоре опять наступил невыносимый зной. Наконец после восьмичасовой скорой езды напал я на дохновую ниву и вслед за тем достиг маленькой деревни. Мой верблюд был утомлен и голоден не меньше меня; я умирал от жажды. Шейх селения гостеприимно принял меня и угостил кислым молоком и черным, дурровым, хлебом, единственной провизией, какая у него нашлась. Хеджин мой жадно глотал золотистые зерна дохна.

От простуды ли, схваченной ночью, или от неудобоваримой пищи у меня начались жестокая колика и дизентерия, которые сделали дальнейшую езду почти невозможной. Однако оставаться здесь не приходилось, и потому, расспросив о дороге, я направился к селению Тендар, не обращая внимания на терзавшие меня спазмы.

Местность, по которой я сегодня проезжал, была не похожа на остальные, посещенные мною в Кордофане. Между горными хребтами, тянувшимися в несколько рядов и разветвлявшимися в разнообразные отроги, то и дело попадались котловины. Эти углубления, по-видимому отлично обработанные и густонаселенные, имели большею частью крутые берега: на дне обыкновенно был колодезь и вокруг него селение. Размеры котловин были различные — от трехсот до шести тысяч шагов в поперечнике. По скатам, издали похожим на немецкие виноградники, разбросаны были кругом дохновые нивы, на холмах возвышались густые группы деревьев, которые в степи разбросаны поодиночке.

К вечеру я добрался до гиллы шейха Фадтль-Алла. У колодца собралась половина всего населения. Одни поили скот, другие черпали воду, иные мыли свое платье. Последняя процедура в особенности обратила на себя мое внимание оригинальностью мыла, употребляемого прачками. Одно дерево тропических лесов, которое вместе с листьями и ветвями чрезвычайно охотно едят слоны, дает своеобразный плод, его туземцы употребляют вместо мыла; для этого плод очищают, расплющивают, разбалтывают в воде, и тогда он дает обильную пену, которую здесь взбивают руками, а в Судане топчут ногами, и этой пеной чистят ткань. Самая стирка производится здесь с изумительной простотой. Человек вырывает в песке отлогую яму, кладет в нее кусок непромокаемой кожи, наполняет это оригинальное корыто водой с мякотью описанного плода, бросает туда часть своей одежды и начинает, переступая с ноги на ногу, мять и перетирать там ткань, затем ее выжимает и сушит на солнце. О силе солнечных лучей можно судить по тому, что двое людей до тех пор держат ткань развернутой, пока она не высохнет окончательно. Когда при высоком уровне Нила вода Бахр-эль-Абиада еще довольно чиста, в Хартуме каждый день видишь, как сотни жителей идут к реке и стирают свои одежды описанным способом.

С наступлением ночи я остановил своего верблюда у одинокого токуля и решился тут ночевать. Хозяин хижины, принявший меня за турка и притом за солдата, клялся и божился, что ни для меня, ни для моего скота ни еды, ни питья у него не найдется, но зато предложил провести меня в харчевню, которая находилась тут же поблизости. Я охотно согласился, а чернокожий душевно рад был, что отвел такую напасть от своего дома и накликал ее на голову соседа. Через пять минут услужливый проводник довел меня до гиллы, в которой я остался ночевать.

Шестого июля. Деревня Тендар была недалеко от места моей ночевки. Я приехал туда засветло и потом поехал в северо-восточном направлении через пустынную и печальную саванну к гилле Умзерзур. Мистер Петерик принял меня очень дружелюбно и тотчас заставил принять сильное, но очень благодетельное лекарство от дизентерии. Я прожил у него несколько дней и, достаточно оправившись, сопутствовал ему в разъездах по различным деревням, в окрестностях которых он разыскивал железо.

Шестнадцатого июня в деревне Зерега я снова съехался с бароном. Наши служители уже выехали вперед с багажом, а потому вскоре после моего приезда мы покинули это селение. В полдень отдыхали в гилле Ум-Замур[156] и нашли тут много сквернейшей воды, необыкновенно соленой. Вечером приехали в гиллу Мархаджер (в переводе: «каменная деревня») и здесь ночевали. Камни были, однако, не единственным злом этого местечка. Оказалось совершенно невозможным достать кур для еды и меризы для питья, нужно было довольствоваться надоевшими лепешками дурры и такой же противной водой.

Восемнадцатого июня через Шетиб приехали мы в селение, носящее чрезвычайно красивое название, — Аллах-Аманэ (Божий мир); однако не встретили никаких следов знаменитого гостеприимства здешних жителей, которым так хвалился Руссеггер. Только силой могли мы получить для себя и своих вьючных животных необходимые съестные припасы.

Взошла луна. Мы хотели ехать дальше, но во всей деревне не нашлось ни одного проводника. Предполагая, что мы будем насильственно требовать себе услуг, все