Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 76

что ты должен, и мы будем любить и уважать тебя и служить тебе, как своему сеньору, и оказывать тебе помощь против твоих врагов»[957]. При такой идиллии в отношениях король иногда пользовался парламентской поддержкой для демонстрации стране и миру того, что именно на его стороне находится «общественное мнение». Например, он использовал поддержку депутатов при принятии решения об окончательном захвате Шотландии, поскольку надо было продемонстрировать единство всех англичан в глазах Франции и Святого престола[958]. Похожим образом поступали и российские правители, начиная с XVI в., когда «с помощью соборов правительственная власть снимала с себя в какой-то степени ответственность за проводимые ею мероприятия»[959], до присоединения Крыма в 2014 г., когда карт-бланш президенту был предоставлен решением абсолютно лояльного ему Совета Федерации.

Лояльный королю парламент (особенно набитый зависимыми от него людьми) не мог эффективно защищать права англичан. Например, во время Войны роз Ланкастеры боролись с парламентом за вотирование субсидий, а Йорки избрали путь прямого побора с населения без одобрения депутатов[960]. Соответственно, Генрих VII Тюдор, победивший Йорков, издал Акт о государственной измене, направленный против Ричарда III и его сторонников. Там отмечалось, что у них будут конфискованы все замки, поместья, владения, жилища, ренты, службы, пенсионы, движимое имущество и многое другое[961]. Правда, по некоторым данным, 84% всего имущества, отнятого у собственников в ходе Войны роз, было в конечном счете возвращено владельцам[962]. Но вне зависимости от исхода конкретного противостояния проблема незащищенности сохранялась. Генрих VIII в ходе реформации разграбил монастыри[963], и в дальнейшем католиков не переставали третировать. Например, по статуту 1606 г. лицо, подозреваемое в католичестве, могло быть оштрафовано или даже лишиться до двух третей своих земель за одно лишь только желание исповедовать веру предков[964]. Характерно, что даже в годы революции проигравшая сторона лишалась имущества[965]. «Победившая буржуазия» не укрепила собственность. «Владение землей не было окончательно защищено от политического манипулирования вплоть до 1660 г.»[966] Еще одним способом грабежа стали добровольно-принудительные займы у богачей[967]. При Карле I Джона Элиота посадили в тюрьму за отказ подписаться на заем[968]. Этот оппозиционер уверял, что королевские финансы находятся в плохом состоянии из-за раздачи имущества королевским фаворитам[969], но Карл предпочитал решать проблемы казны за счет изъятия денег у других людей.

«Наезды» на собственность в Англии шли не только «по вертикали», но и «по горизонтали». Среди землевладельцев распространен был захват спорных участков силой. Хотя обычно дело доходило до суда, процесс мог длиться бесконечно, и все это время захватчик собирал ренту. Причем суд часто бывал коррумпирован: он подтверждал право собственности богатого землевладельца, имевшего возможность оплатить решение, а также того, кто был связан с судьей родственными или дружескими отношениями. Но даже такие разбирательства касались только земли. Движимое имущество, оставшееся после смерти собственника, доставалось тому «наследнику», который первым успел им завладеть: кто смел – тот и съел[970][971]. Государство пыталось в какой-то мере бороться с этим беспределом в XV–XVI вв., но безуспешно[972].

По справедливому замечанию Сэмюэла Хантингтона, лишь «Долгий парламент» в XVII в. открыл эру парламентаризма. Именно тогда Англия получила «практически впервые законодательное собрание современного типа»[973]. При этом Хартия и ранний английский парламентаризм были мифологизированы, чтобы продемонстрировать, будто свободомыслие, борьба за права человека и неподчинение деспотии представляют собой важнейший элемент британской традиции. Ведь создавать новые институты часто оказывается легче в ситуации, когда общество полагает, будто они являются не внезапным порождением реформаторской мысли, а старой доброй традицией, от которой недостойные правители почему-то отошли и которую следует вернуть. «С незапамятных времен парламентские свободы были краеугольным камнем уникальной культуры английского народа. Они, вероятно, действительно существовали, но почти с уверенностью можно сказать, что на протяжении пятисот лет они были главной составляющей национальной мифологии. В XV в. Фортескью[974] впервые сделал их предметом национальной гордости, отличавшим англичан от жителей континента. В XIV в. финансовая необходимость заставляла многих европейских государей создавать сословные представительства, которые могли объединить страну и одобрить введение налогов. Фортескью дал своим соотечественникам совершенно неоправданный повод для гордости, сообщив им, что парламенты – явление исключительно английское. Это ложное представление всегда оставалось популярным»[975]. Сильно укрепилась эта мифология в XVII в., когда Стюарты все больше злоупотребляли королевскими правами, а их противники в палате общин настаивали на подчинении короны общему закону[976]. Так, например, судья и парламентарий Эдвард Кок «вопреки изначальному смыслу документа сделал Великую Хартию одним из оснований неписаной Британской конституции Нового времени, т.е. документом, подтверждающим фундаментальные неотчуждаемые права не только баронов, рыцарей или церкви, но и всех подданных Английского королевства»[977]. Одна из проблем эпохи состояла в том, что в XVI–XVII вв. власти стремились вторгаться в дома простых англичан, служившие им не только жильем, но и мастерскими. В этой ситуации Кок использовал Magna Carta для того, чтобы придать новое значение старому феодальному принципу. Именно он заявил, что дом англичанина – это его крепость[978].

В XVIII в. английские политики – наследники Славной революции стремились подчеркнуть, что свергнутый король Яков II был экстремистом и поплатился за это по праву. Соответственно, показать экстремизм Якова можно было, только утверждая, что Славная революция защищала древнюю конституцию[979]. Современный итальянский историк Лучано Канфора отмечал роль мифотворчества в формировании английского самосознания применительно к более поздним эпохам. Он говорил о необходимости «освободиться от неизбывной англоманской риторики, представляющей Англию как геометрический центр и преимущественное пребывание вечной свободы, действующей в этой благословенной стране, начиная с Magna Carta Libertatum (1215) и без перерыва вплоть до наших времен; свободы, которая изливается на англичан беспрепятственно (невзирая на две революции и обезглавливание короля, не говоря о не столь уж кратком периоде республиканской диктатуры), в то время как остальной континент безумствует, особенно после Французской революции. “Размышления” Бёрка о событиях во Франции, так же как в области художественной литературы злополучная книга Диккенса “Повесть о двух городах” (1859), способствовали поддержанию этого клише»[980]. В годы Французской революции британцы даже подчеркивали различия двух народов, опираясь именно на Великую хартию. На одной из карикатур той эпохи британская свобода изображена как респектабельная дама, символизирующая правосудие и держащая в руке Magna Carta. А свобода французская представлена в виде фурии с головой Горгоны Медузы, с пикой, на которую насажена отрубленная голова, и с окровавленным кинжалом[981].

Неанглийский