Красная земля. Египетские пустыни в эпоху Древнего царства - Максим Александрович Лебедев Страница 66

впрочем, его инфраструктура использовалась весьма интенсивно. Достаточно вспомнить, что на территории портового комплекса были найдены аккуратно сложенными более сотни каменных якорей. При этом на Синае, у рудников Вади Магара, пока известен всего один рельеф времени Хуфу со сценой побивания врага, что не может, конечно, соответствовать числу организованных царем экспедиций. Возникают закономерные вопросы. Почему рельеф всего один? Почему именно такой? Сколько египетских отрядов, побывавших на Синае за правление царя, скрываются за этим единственным памятником?

Сюжет рельефа явно имел магический смысл: он обозначал власть египетского царя в регионе и, возможно, был призван отвратить местных жителей от нападения на подданных царя. Порт в Вади эль-Джарф мог функционировать несколько месяцев в году, обеспечивая регулярное курсирование кораблей между берегами Суэцкого залива. Но для магического обеспечения этой рутинной деятельности одного такого «защитного» рельефа, судя по всему, было достаточно. Будто памятник «обновил» синайский монументальный ландшафт[952], актуализировал его для нового правления, а большего было и не нужно. Если так, то смысл подобных надписей и изображений мог сводиться к «опечатыванию» пустынь царским именем и символами власти, подобно тому, как опечатывали собственность[953].

Другой пример еще показательнее. При Хафра основной красноморский порт, судя по всему, уже был перенесен из Вади эль-Джарф в Айн Сохну, где был найден оттиск печати с его именем[954]. На Синае от правления этого царя надписей пока не обнаружено, хотя экспедиции там должны были работать, ведь строительство пирамид продолжалось и загрязнение медью почв в районы Гизы не сократилось[955]. Таким образом, вряд ли стоит сомневаться, что экспедиционные надписи выборочно отражали реальность даже на уровне самой базовой для современных исследователей информации – числа экспедиций.

Сопоставляя эпиграфические памятники из пустынь с данными археологии, необходимо помнить, что функции царских и частных экспедиционных надписей менялись с течением времени. При этом они всегда были в первую очередь памятными сообщениями для конкретной аудитории и только затем в какой-то степени отражением реальности. Для фиксации последней существовала не дошедшая до нас хозяйственная документация.

В Раннединастический период и раннем Древнем царстве, судя по всему, первая же надпись с именем действующего царя в конкретной местности «перепомечала» эту территорию, обновляла на ней царскую «печать» и несла ясный социальный смысл. Создание других царских памятников в том же месте с функциональной точки зрения было, по сути, уже излишним. Подробности вроде числа экспедиций или их состава в то время тоже не считались чем-то принципиально важным в контексте развития монументальных и социальных ландшафтов вблизи рудников и каменоломен.

Исключения редки, хотя встречаются с самого начала существования египетского централизованного государства. Уже во времена царя Дена к официальным царским рельефам стали время от времени добавлять изображения, имена и титулы должностных лиц[956], а со времен Джосера в Вади Магара уже отмечены самостоятельные надписи членов руководящего состава экспедиций[957]. При Хуфу такие надписи становятся частью монументального ландшафта Западной пустыни в районе оазиса Дахла[958]. К началу V династии частные надписи начинают дополнять царские имена и формировать новый – горизонтальный – пласт социально значимой информации в ландшафтах Вади Хаммамат и окрестных долин[959].

Важнейшая инновация – точная датировка. Она впервые появляется в двух текстах времени Хуфу, найденных вблизи оазиса Дахла[960]. Добавление датировки позволило отделить одну экспедицию года после 12-го счета скота от другого подобного мероприятия, состоявшегося в год после 13-го счета скота. Это новшество могло быть инициативой конкретных экспедиционных начальников, которые ставили лагерь в одном месте несколько раз подряд. На другие месторождения и пути к ним оно тогда не распространилось.

В официальных экспедиционных надписях датировки и списки участников экспедиций стали регулярно добавляться к формальной царской части при Джедкара-Исеси в конце V династии. Сначала это происходит на Синае[961], а с началом VI династии – в Хатнубе и Вади Хаммамат[962]. На других рудниках и в каменоломнях, а также на путях к ним таких крупных надписей не найдено, там монументальный ландшафт продолжали формировать небольшие частные тексты и изображения.

Таким образом, только с конца V династии исследователи могут, наконец, вполне надежно отделять одну государственную экспедицию от другой и более или менее обоснованно их подсчитывать. Появление датировок тут же запустило процесс более регулярного создания экспедиционных текстов[963]. Следующему отряду, вероятно, уже было трудно довольствоваться существующей надписью, ведь она, в отличие от простой царской титулатуры или сцены побивания врага, из-за дополнительных подробностей переставала отражать актуальную реальность. Если добавить к этому конкуренцию между должностными лицами из разраставшегося бюрократического аппарата и постепенное проникновение в экспедиционные тексты элементов гробничных надписей для сохранения памяти о конкретных людях, то становится очевидным, что число текстов должно было быстро возрасти, наполнив социальной пространство Пустыни множеством новых «голосов».

При VI династии и затем во времена Среднего царства количество точно датированных экспедиционных текстов быстро растет. Многими авторами это считалось и продолжает считается свидетельством интенсификации добычи сырья. До Джедкара-Исеси на одно правление в среднем приходилось чуть менее двух известных экспедиций за пределы Нильской долины, с Джедкара-Исеси – шесть экспедиций. При XI–XII династиях на одно царствование в среднем приходилось уже больше 10 задокументированных экспедиций[964]. Конечно, при Аменемхете III за пределы Нильской долины государственные отряды действительно могли отправлять чаще, чем при Хуфу (42 задокументированных предприятия против 4–5), но отражает ли эта 10-кратная разница в числе известных экспедиций реальную разницу в регулярности и объемах эксплуатации природных ресурсов?

Кажется, что объяснение такого впечатляющего роста данных о конкретных предприятиях должно быть комплексным. Это и увеличение численности населения, и развитие административного аппарата, и вероятный рост потребностей государства в ресурсах. Но резкий трехкратный скачок в числе задокументированных экспедиций при Джедкара-Исеси без учета культурного фактора объяснить вряд ли получится[965]. Мне представляется логичным хотя бы частично увязать этот скачок с происходившими при царе изменениями, которые, как считается, преобразовали состав правящего класса и в перспективе сделали его более независимым от царя и центральной администрации[966]. В систему государственного управления стали регулярно попадать люди, никак не связанные с царской семьей[967]. Это должно было повысить роль патримониальной бюрократии в государстве. Стараясь, быть может, предупредить чрезмерное усиление независимости правящего класса южных номов, Джедкара-Исеси назначил своего представителя – визиря – в 9-й верхнеегипетский ном со столицей в Ахмиме, а также разместил дополнительных представителей в наиболее важных и богатых областях Верхнего и Среднего Египта[968].

С правления Джедкара-Исеси начинается стремительный рост числа крупных и