Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 59

Впрочем, и это не совсем точно. Правильное изображение иерархии должно быть иным. Оно вообще не ложится на плоскость. Скорее, нам надо было бы соорудить что-то вроде матрешки. Империя, охватывавшая собой весь христианский мир, включала в себя королевства, а те – герцогства и графства. Суверенитета, как мы его понимаем сейчас, тогда не существовало. И карта, на которой Франция, как и сейчас, лежит по соседству с Германией, сильно искажает мир средневековых реалий. В принципе, современное слово «государство» вообще неприменимо к Средневековью, но другого общепринятого наименования в русском языке нет.

А еще надо иметь в виду, что «матрешка» наша агрессивна. Каждая «кукла» борется за свое пространство. Внешняя стремится сдавить внутренних и расширить свою власть над пространством. А внутренние борются между собой и давят на внешнюю, стремясь лишить ее реального политического влияния, сделав лишь формальной структурой, а не реальной силой с армией, способной контролировать территории.

Реальная политическая картина определялась в известной мере тем, что в Средние века сохранялось старое, хоть и трансформированное, представление о Европе как о единой империи. Причем она была не столько административно-территориальным образованием, как это мы понимаем сейчас, сколько, скорее, духовным. «Град Божий в понимании Средневековья мыслим только при условии интернациональности империи, когда император не немецкий король, а государь над государями. <…> Империя может быть оправдана только религиозно, т.е. император должен быть высшим источником права и власти и стражем мира, руководствоваться не инстинктом господствования, а задачами религиозными»[734]. «Все средневековые политические тела, все “царства, княжения и грады” мыслились как части более обширного универсального союза, христианского царства, или, что то же, христианской церкви, потому что Церковь и Империя в теории составляли одно целое, являясь двумя аспектами единого мистического тела Христова»[735]. Но так обстояло дело именно в теории. На практике же реальное соотношение властных полномочий между разными уровнями иерархии (империей, королевствами, герцогствами, графствами…) определялось в ходе политической борьбы. Если король, как отмечалось в первой главе, имел лишь относительную власть над вассалами, то в рамках христианского мира власть «мистического тела Христова» была даже не относительной, а, скорее, символической. И столь же символической была власть папы римского над римским (на самом деле немецким) королем.

Святой римский престол со времен понтификата папы Григория VII (1073–1085 гг.) желал утвердить свое доминирование над христианским миром. До этой «папской революции» Церковь, по сути дела, просто обслуживала императора, легитимизируя его в качестве светского лидера, строящего настоящую христианскую державу. Из 25 римских пап 21 понтифик был фактически назначен императорами. Причем пять пап ими же свергнуты[736]. Но после «революции», сильно изменившей средневековый мир[737], Святым престолом была предпринята попытка выстроить иерархию во главе с Римом, которому должны подчиниться и император, и короли. Папа Бонифаций VIII издал даже в 1302 г. буллу, в которой прямо провозглашал, что светская власть должна осуществляться по указанию и с согласия священства. При этом позиция Святого престола получала разного рода теоретические обоснования. Например, Иоанн из Витербо доказывал, что светское правительство запятнано первородным грехом и может достичь совершенства лишь под надзором Церкви. А Жиль Римский заявлял светским правителям: «…ваши владения принадлежат церкви больше, чем вам»[738]. Однако на практике светские государи победили и правили своими владениями без надзора Церкви, хотя стремились, конечно, получить ее поддержку в земных делах.

Временами некоторые европейские монархи, стремясь повысить свой статус, баллотировались в императоры, хотя их владения находились вне пределов Империи. Так действовали кастильский король Альфонсо X, принц Ричард Корнуоллский, французский король Франциск I и английский – Генрих VIII[739]. Само их желание подчеркивало единство христианского мира, выстроенного иерархически, но то, что они терпели неудачу в борьбе за престол с немецкими претендентами, говорило о разнице между теорией и практикой. Императоры временами осуществляли экспансию за пределы того европейского региона, который ныне является германским государством. Целый ряд городов и земель в разное время входил в состав Империи: Флоренция, Милан, Генуя, Савойя, Прованс, Нидерланды, Швейцария, Богемия, Моравия[740]. Осуществляли экспансию и папы за пределы Рима, Лацио и Романьи. Нормандский правитель Южной Италии Роберт Гвискар принес Николаю II клятву верности, признал его своим господином и получил из его рук захваченные до этого земли, что, собственно, и легитимизировало нормандские завоевания на Апеннинах[741]. А английский монарх Иоанн Безземельный, отлученный Иннокентием III от церкви и растерявший свой авторитет, согласился в 1213 г. держать Англию как феод от папства, что, правда, не спасло его от восстания баронов, добившихся от короля Великой хартии вольностей[742]. Изредка императору тоже удавалось навязать подчиненное положение кому-нибудь из европейских монархов. Например, Ричарду Львиное Сердце, попавшему в плен к Генриху VI. Ричард вынужден был принести Генриху присягу и получить от него в лен свое английское королевство. Затем император безуспешно пытался поставить в зависимость от себя Францию. Правитель Малой Армении Лев (вассал византийского императора) сам отдался Генриху и получил в лен сирийские земли. Позже подобная история случилась с королем Кипра[743]. Но понятно, что такие соглашения быстро рассыпались.

Если же зависимость какого-то расположенного вне Германии региона от императора или папы сохранялась более-менее долгое время, то она часто была формальной и не имела ничего общего с теми отношениями, которые складываются в современных государствах между центром и регионами. Например, гибеллинский род делла Скала, правивший долгое время в Вероне, находился в тесных отношениях с Империей. В начале XIV в. делла Скала заплатили 17 300 флоринов Генриху VII за право быть имперскими викариями своего города. Это означало не только признание факта подчинения Вероны императору, но также выполнение своих обязанностей по отношению к сеньору. Тем не менее, когда в 1328 г. Кангранде делла Скала решил захватить Падую, нарушив волю нового императора Людвига IV Баварского, он получил викариат на Верону от папы Иоанна XXII. А преемники Кангранде продолжали искать имперского викариата у Людвига и у Карла IV не в последнюю очередь потому, что признание со стороны империи означало легитимизацию власти делла Скала в Вероне. Похожий случай – правление рода Малатеста в Римини. Этот род пришел к власти в 1295 г. в ходе государственного переворота, опираясь на местных гвельфов, и в 1355 г. получил викариат от папы, поскольку поддерживал тесные связи со Святым престолом, оказывая ему, в частности, военные услуги[744]. Можно сказать, что автократу в итальянском городе