Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 57

обнаруживаем прекрасный мир, в котором правит Господь. Мы восхищаемся этим миром, мы стремимся приблизиться к Господу, мы боремся со страхом смерти, которая, как демонстрирует нам барокко, вовсе не является ужасом исчезновения. Один из лучших примеров подобных храмов – Сант-Иньяцио, церковь иезуитов в Риме, где на плафоне изображено вознесение Игнатия Лойолы к Господу.

Даже турист, мельком заглядывающий в храм, проникается красотой барокко. Каково же было воздействие культуры контрреформации на человека, являвшегося не зрителем, а заинтересованным участником религиозного действа! Посещение храма становилось центральным элементом всего образа жизни. Оно наполняло ее смыслом. «Контрреформация пыталась превратить церковь в вечный праздник для взора, так что теперь она должна была привлекать толпы роскошью, посредством коей и устанавливалась связь с чудесами потустороннего мира – поэтому колонны плясали, заалтарные стены пели, святые трепетали, херувимы скакали, а потолок благодаря особым обманкам открывался прямо в горние выси. От всего этого у набожного прихожанина кружилась голова, его зрение и слух отдавались чувственным наслаждениям, ему оставалось лишь нетерпеливо стремиться к вечной жизни – а покамест дожидаться следующего праздника, который наверняка будет еще пышнее предыдущего. В итоге несметные толпы собирались по любому поводу ради больших церковных праздников само собой, но и просто ради дня поминовения какого-нибудь святого, а также ради светских торжеств»[721]. К этому архитектурному, скульптурному и живописному великолепию храма добавлялись еще музыка с пением. «Бесплотные, почти сверхъестественные голоса певцов достигали ушей набожного прихожанина справа и слева, спереди и сзади, а удаленность и возвышенность источника этих голосов придавали звучанию некое мистическое измерение»[722]. Наконец, важно отметить, что искусство контрреформации делало в храме упор на цвет, на сияющие краски, от которых отказался черно-белый протестантизм[723].

Когда мы сегодня осматриваем барочный храм, мы видим лишь «декорацию». Но контрреформация в этих декорациях давала представление. «Будучи прекрасными знатоками массовой психологии, миссионеры и священники, чтобы произвести впечатление на слушателей, использовали правила барочной риторики и театральные эффекты, удивлявшие и иногда даже шокировавшие иностранцев. Проповедники поднимали над молящимися черепа и иногда даже плакали перед Распятием, во время богослужения опускались и поднимались картины, исполнялись танцы, широко использовались оптические иллюзии и световые эффекты. Церковные церемонии становились все более пышными, делаясь одной из форм барочного синтеза искусств»[724].

Религия съедала порой целые состояния. Помимо храмов как таковых, «итальянские семейства тратят уйму денег на канонизации. Во Флоренции семья Корсини потратила больше 180 000 римских скудо на канонизацию какого-то святого Корсини. <…> Ни один плут не вытянул у них столько денег, сколько этот святой»[725]. Контрреформация оказалась не просто идеологией. Она стала для многих людей Южной Европы целым образом жизни. Не всегда мы способны спустя столетия прочувствовать это, но тот, кто побывал, скажем, в таких городках, как Лечче (Апулия) или Ното (Сицилия), мог обнаружить удивительно гармоничный мир барокко, простирающийся далеко за пределы храмов и дворцов знати. Мир, в котором трудно представить себе промышленный переворот, интенсификацию труда, капиталовложения в хозяйственное развитие. Это городки, в узких улочках которых, кажется, всегда будет присутствовать Бог, но никогда не поселится процветание.

В той или иной степени культура барокко охватила весь христианский мир, но выглядит оно совершенно по-разному в странах, целиком пронизанных духом контрреформации (Италии, Испании, Южной Германии, Австрии, Польше, Чехии, Литве), и в странах (протестантских и православных), которые не могли этим духом проникнуться. Даже в католической Франции барокко, доминировавшее в первой половине XVII в.[726], трансформировалось в «стиль, обычно именуемый “классическим”»[727], о котором мы подробно поговорим в четвертой главе. Символом перемен стала колоннада Лувра – «прямая и строгая, величественная и простая, как картезианские координаты»[728].

В московском православии второй половины XVII в. возросло значение проповеди под воздействием выпускников Киево-Могилянской академии, находившихся, в свою очередь, под влиянием католических проповедников. Симеон Полоцкий писал свой «Вертоград многоцветный», заимствуя идеи из проповедей иезуитов[729]. Еще больше культура контрреформации сказалась в храмах, построенных в стиле московского (нарышкинского, голицынского, строгановского) барокко в самом конце XVII в. Скорее всего, это также произошло благодаря влиянию украинского духовенства[730]. Несмотря на использование ряда традиционно русских архитектурных начал, они производили впечатление, близкое к тому, что создавали храмы, выстроенные на Западе под влиянием идей контрреформации. Московский Новодевичий монастырь, церковь Знамения в Дубровицах, церковь Покрова в Филях, Рождественская церковь в Нижнем Новгороде, Петропавловский собор в Казани и некоторые другие храмы восприняли сложность, динамичность и даже пафосность барокко. Но развитие архитектуры в этом направлении вскоре остановилось. С одной стороны, Петр I тормозил строительство по всей России в угоду развитию Петербурга и запретил создание храмов в господских имениях, где московское барокко до этого успешно развивалось[731]. С другой стороны, существенное различие православной и католической культур привело в дальнейшем к тому, что российское барокко скорее по форме, чем по содержанию, стало походить на итальянские образцы.

Я вырос в Санкт-Петербурге – далеко не последнем городе мира по насыщенности памятниками эпохи барокко. Но должен признать, что стоило мне в юности увидеть интерьер пражских и вильнюсских барочных храмов, как все сложившиеся с детства представления об этом стиле мигом переменились. Какое-то время в голове царил хаос, но позже, когда рухнул железный занавес и я добрался наконец до Рима, Неаполя, Южной Германии, Австрии, барокко вновь сложилось в целостную картину. Причем, несмотря на мою неизменную любовь к Бартоломео Растрелли, Петербург в этой картине оказался на периферии просто потому, что интерьер православного храма, даже выстроенного в стиле барокко, выглядит совершенно иначе, чем должен был бы выглядеть храм с позиций контрреформации. Культурный барьер, созданный давним расхождением католицизма и православия, здесь тоже сыграл свою роль, как и во многих других вопросах. Даже такие шедевры моего родного города, как Смольный собор или, скажем, колокольня Никольского собора, не дают целостного представления о стиле, поскольку мы воспринимаем их лишь снаружи, тогда как сам смысл барокко состоит в том, чтобы окружить молящегося человека со всех сторон той красотой, что так контрастирует с его нищей, унылой повседневной жизнью и навевает мысль о жизни иной – светлой и прекрасной. Той, которая еще предстоит в том случае, если мы будем жить, как учит нас Церковь.

«Церковная архитектура – то единственное место, где оно (барокко. – Д. Т.) чувствует себя полностью удовлетворенным», – лаконично отметил Вёльфлин[732]. Мы восторгаемся пышной красотой парадной лестницы Зимнего дворца, переплетением золота со светом в Большом зале дворца Екатерининского, а также сочетанием солнечных лучей с