Алексей Войтешик - Свод (СИ) Страница 53

Пан Альберт ожидал его в гостиной. Он стоял возле окна, держа подмышкой мокрую шляпу, с которой к моменту появления Якуба, на пол натекла целая лужа дождевой воды. Голова мельницкого судебного писаря была пугающе взлохмачена. Похоже, ему сегодня повезло даже меньше, чем Войне, и его подняли ещё далеко до восхода солнца. Якуб поприветствовал пана Альберта, отмечая про себя, что одежда судебного писаря, также как и шляпа, промокла насквозь.

— Вина? — Не дожидаясь рассказа Патковского о причине столь раннего визита, предложил Якуб.

Бывший писарь колебался, как видно боясь потерять так необходимую сейчас трезвость ума. Он никак не мог решить, что на это ответить. Видя нерешительность гостя, Война позвал Марека и приказал ему немедленно принести пану Альберту подогретого вина и что-нибудь переодеться. Слуга тут же умчался в винный погреб, а Война помог соседу снять промокший плащ и усадил его поближе к тёплой стене, за которой помещалась печь.

Морщинистое лицо продрогшего пана Альберта было обветрено, тонкие, сжатые губы отливали какой-то болезненной синевой. Почувствовав у стены благостное тепло, он задрожал всем телом и, стесняясь лязга собственных зубов, всё молчал, нагнетая напряжение на и без того тягостную тишину. Якуб мягко положил свою руку на плечо гостя:

            — Пан писарь, — тихо произнёс он, — я вижу, что какие-то обстоятельства подняли вас из постели очень рано. Вы сильно промокли и, поверьте, я сделаю всё возможное для того, чтобы вы не попали в лапы хвори. Но, …может быть вы всё же расскажете, что случилось?

            Патковский с готовностью судорожно выдохнул:

            — Юрасик. Он сегодня ночью искалечил ещё двоих людей Хмызы…

            Война невольно выпрямился и медленно повернулся в сторону окна. Его брови сосредоточено сошлись у переносицы, выдавливая кривую складку сильного напряжения.

            — Где, — задумчиво спросил он, —  там же, у старой церкви?

            — То-то и оно, — поворачиваясь спиной к тёплой стене, ответил Патковский, — он напал на них в скрытом лагере Базыля. Двое стаяли в дозоре. Один, как видно, уснул, а второй караулил…

            — А откуда это вам известно?

            Пан Альберт потянул носом:

            — Задолго до рассвета, — тихо сказал он, — у моего гумна объявился Хмыза с кучей своих головорезов. Переполошили всех, но когда увидели, что меня в моём убежище голыми руками не возьмёшь, Базыль вызвал меня для разговора. Я вышел и мы поговорили.

Знаете, пан Якуб, вначале я был сильно перепуган и не очень-то мог понять, о чём идёт речь. Должен сознаться, что пришёл я в себя только тогда, когда Базыль начал что-то говорить о том, что де это мы: я, вы, Жыкович с сыновьями, да и все остальные подкупили кого-то, кто, наряжаясь Юрасиком, убивает его людей…

            Якуб, услышав это, задержал дыхание:

— Ох, как…, — с трудом выдохнул он.

— Да, — продолжал Патковский, — но и это ещё не всё. Дальше Хмыза сказал, что, начиная с сегодняшнего утра, за каждого из своих людей, изувеченного Юрасиком, он будет сжигать и разорять один маёнтак, из принадлежащих тем, кто, как он думает, состоит в сговоре против него!

Война был вне себя от услышанного:

— Но ведь мы никого не нанимали!

— Я, — пожал худыми плечами пан Альберт, — пытался ему что-то сказать, но, боюсь, что ему было наплевать на мои объяснения. Как сказал Базыль, один из пострадавших сегодня умер, а второй пока ещё живой. Они оба в красных «крестах» — метке Юрасика. Тот, который из них полуживой, как только увидел, что Юрасик улетел, стал кричать и поднял весь лагерь. Хмыза говорил мне, что чуть удержал в тот момент своих людей от немедленной расправы над всеми панами. Уже сегодняшним утром мы могли гореть. Как он сказал: «…один раз я их смог остановить, но дальше, всё в ваших руках».

Якуб, не в силах больше держать в себе негодование, вскочил:

— Да что этот Базыль о себе возомнил? Если его же человек ему сказал, что Юрасик улетел, что он думает, что кто-то из нас нанял для этого дела архангела, прости, господи? И что теперь нам остаётся делать? По велению этого разбойника сообща бежать в лес и ловить летающего Юрасика…?

— Всё это так, — поддерживая мнение молодого Войны, согласился Патковский, — однако Хмыза обычно не бросает слов на ветер. Мы, пан Якуб, все в большой опасности, а потому, — отставной писарь тяжело вздохнул, — могу ли я просить вас о милости?

— Милости? — Не понял Война. — О чём вы, пан Альберт…

Дыхание Патковского снова дрогнуло:

— Замок пана Войны, — начал он, — куда как крепче моего гумна, да и людей у вас много. …Я так и не отправил пани Ядвисю и Сусанну в Краков. Могу я вас просить, — Патковский медленно сполз по стене и стал на колени, — как любящий муж и отец, укрыть мою жену и дочь в вашем замке, на время…?

— Что вы, — растерялся Якуб, — перестаньте, — он поднял расплакавшегося пана Альберта и усадил его на стул, — конечно, пусть живут, …живут, пока всё не уляжется. Однако…

            — За это не беспокойтесь, — не дал договорить Войне Патковский, — королевский замок будет полностью обеспечен провизией. У меня достаточно скота и зерна, я ничего не пожалею…

            — Я не о том, пан Альберт, — осёкшись, произнёс Якуб, — просто в нашем замке уже давно не живут благородные пани, а я, впрочем, как и вы, сейчас буду занят решением совсем других вопросов и просто не смогу уделить дамам достаточного внимания…

            — Не беспокойтесь и о том, — с облегчением заверил Патковский, — они будут скромны в своих пожеланиях, более того, я прикажу им как можно меньше попадаться вам на глаза, дабы не отвлекать…

            В этот момент дверь распахнулась. На пороге появился Марек и его жена. Шыски держал в руках большую глиняную кружку, из которой шёл пар, а Мария аккуратно сложенное бельё. Уложив сухую одежду на скамью у стены, женщина тот час удалилась, а вместо неё в комнату вошёл мистер Свод. Его лицо ещё хранило остатки сна, и потому взгляд англичанина был выразителен и полон удивления.

            — О! — Воскликнул он, подходя к Патковскому и пожимая тому руку так сильно, что пан Альберт чуть не вскрикнул от боли. Тонкая и жёсткая ладонь иностранца, словно конопляный канат до хруста сдавила нежные пальцы отставного мельницкого судебного писаря. Теперь уже сам пан Альберт оказался не готов к такому рукопожатию, и тут же вспомнил, как сам сжимал расслабленную руку заможного пана при их первой встрече. Лицо Патковского перекосила гримаса боли…