Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 52

Ной в свое время основал религию, свободную от суеверий, в которой был только Бог, познаваемый через рациональное исследование мира[684]. Иммануил Кант настаивал на том, что «философия притязает в случае спора на преимущественное право определять смысл тех или иных мест Писания»[685]. Александр Поуп, задавшись в поэме «Опыт о человеке» вопросом «Когда себя являет Бог в мирах, // Являет ли нам Бога здешний прах?» [Эпистола I], столь страстно, энергично и рационально доказывает затем целесообразность божественного мироустройства, что даже сегодня (триста лет спустя) мы ощущаем остроту интеллектуальных споров XVI–XVIII столетий.

Но, пожалуй, сложнее всего Церкви оказалось совместить свое существование с размышлениями Бенедикта Спинозы, сильно рационализировавшего традиционные религиозные представления. Мы порой упрощенно смотрим на религиозные вопросы, сводя их к спорам о том, есть ли Бог на небе. Но дело не в том, конечно, существует Господь или нет. В начале Нового времени подобным образом вопрос не ставился. Дело в том, как представлять себе Бога. Понятия о нем долгое время были весьма расплывчаты. Можно ли сказать, что это тот дедушка на небе, который представал верующим в храмах на различных изображениях? Или же подходить к образу Бога следует философски, абстрагируясь от его человеческого облика и обращая внимание на суть того, чем Высшее существо является для мира? Спиноза фактически отождествил Господа с природой, поставив на первое место не внешний облик, а те божественные законы, в соответствии с которыми мы существуем. «Говорим ли мы, что все происходит по законам природы или что это устраивается по решению и управлению Божию, – мы говорим одно и то же. <…> Все, что есть в природе, заключает в себе и выражает понятие о Боге, смотря по своей сущности и своему совершенству, и потому, чем больше мы познаем естественные вещи, тем большее и совершеннейшее познание о Боге мы приобретаем»[686]. А из этого следует, что мы приобретаем познания о Господе вовсе не тем путем, к которому привыкла масса верующих. Разглядывание изображений со сценами из Ветхого и Нового Завета – это вовсе не познание Бога. Выслушивание проповедей, в которых священник рассказывает божественную историю, – тоже не познание Бога. Даже чтение Библии, на котором настаивает протестантизм, – по большому счету также не познание Бога. Главный путь познания Господа – это, как выясняется, изучение мира, природы, человечества. Нам не нужны для истинной веры ни церемониальные действия, осуществляющиеся в храме, ни «исторические рассказы», содержащиеся в Библии[687]. А вместе с притчами и обрядами исчезают из нашего религиозного арсенала чудеса, являемые Господом. Ведь чудеса эти предназначены для суетливой толпы, а не для мыслящего человека, желающего познать Бога. «Толпа думает, что могущество и Промысел Божий обнаруживаются яснее всего тогда, когда она видит, что в природе случается нечто необыкновенное. <…> Думают, что Бог до тех пор ничего не делает, пока природа действует обычным порядком»[688]. Но на самом-то деле Бог формирует мир не случайными чудесами, а теми законами развития, которые он в него закладывает. Для Спинозы и тех, кто воспринял его учение, «Бог – это холодная закономерность»[689], или, в иной терминологии, «Бог-развертывание, Бог-развитие»[690]. Церковь для познания божественных законов развития не нужна[691].

Как иронично заметил Бертран Рассел, «у Творца такой огромной Вселенной были и более важные дела, чем посылать людей в ад за небольшие отступления от религии»[692]. С позиций философии Спинозы это, естественно, так. Бог не бегает за каждым грешником, отслеживая его добрые и злые проступки. Бог выше подобных мелочей. Бог задает общую логику развития Вселенной. Но с тех позиций, на которых стояла Церковь, все выглядело иначе. Если Господь не будет размениваться на мелочи, не будет постоянно отслеживать наши поступки, не будет поощрять праведников и карать грешников, все люди, кроме философов, о нем забудут. А вместе с ним забудут о Церкви как доме Господа, забудут о молитвах, о ритуале и об огромной армии священников, со всем этим связанной. Они забудут о необходимости регулярно поддерживать Церковь своими деньгами, а вместе с паствой и финансами уйдут от нее власть и влияние. Конечно, не следует думать, будто все клирики смотрели на Церковь лишь как на источник доходов и власти. Многие были искренне верующими людьми, для которых любой нетрадиционный взгляд на Бога становился кощунством. Более того, многие понимали, что огромная масса прихожан без веры в чудо растеряется, испугается и почувствует себя оставленной не только Церковью, но и Богом. Именно эту проблему, кстати, поставил во главу угла Федор Достоевский в «Братьях Карамазовых» («Легенда о великом инквизиторе»), отметив, что вера держится на чуде, тайне и авторитете, без которых широкие народные массы приходят в ужас, теряя представление о том, как следует жить [Кн. 5, гл. V]. Вряд ли можно сегодня определить, что в большей степени вынуждало Церковь обороняться, но, как бы то ни было, она не могла принять законы природы вместо Бога. Это ее разрушало, и с этим ей следовало бороться. Иронично отвечая на иронию Рассела, Церковь XVII в. могла бы, наверное, сказать что-нибудь типа: «Нам такой Господь не нужен. Вселенная как-нибудь без него перебьется, а конкретные люди (как прихожане, так и клирики) – нет. Нам нужен Господь, который творит чудеса и держит народ в постоянном напряжении». Ведь люди слабы. «Полжизни они ведут себя дурно, а еще полжизни просят Господа простить их за это»[693]. И Церковь, вклинивающаяся между ними и Господом, становится важнейшим социальным институтом.

В реальности Церковь, конечно, не могла умереть. Слишком велик был накопленный столетиями запас прочности, слишком велик был консерватизм толпы и слишком мало было влияние философии на широкие массы верующих. Но Церковь рисковала утратить значительную долю влияния даже в католических странах, победивших протестантизм. О том, сколь шатким становилось ее положение, свидетельствуют анекдоты о церковных чудесах, которые рассказывали сами католики. Как известно, согласно доктрине пресуществления хлеб трансформируется в тело Христово. И вот однажды священник, стремясь дать прихожанину хлеб в виде облатки, спутал ее с неким твердым жетоном. Бедняга тщетно пытался его прожевать и, наконец, отчаявшись, воскликнул: «Святой отец, вы, наверное, вместо Бога-Сына дали мне Бога-Отца: он такой крепкий и жесткий, что я не могу его проглотить». Другой анекдот был связан с обращением в христианство турка. На следующий день после того, как этот мусульманин стал католиком, священник задал ему вопрос: сколько существует богов? Тот ответил, что ни одного. А на удивление, продемонстрированное святым