Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 47

решить ни ренессансный город, ни ренессансный гуманизм[624], в кальвинизме предполагалось устранить посредством максимально возможного подавления как самих страстей, так и вытекающих из них конфликтов. Тем самым закладывались основы системы, которая впоследствии получила у разных авторов название дисциплинарного общества, регулярного государства, полицейского государства и в конечном счете тоталитаризма. В этой системе, стремящейся к идеальной организации жизни человечества, правители уделяют внимание каждому члену сообщества, формируют его личность с использованием кнута и пряника, а в случае явной неудачи – устраняют. Если раньше Церковь просто оставляла на обочине большое число своих «блудных детей», сосредотачиваясь на пути в Град небесный и отказываясь брать на себя невыполнимую задачу достижения идеала в Граде земном, то теперь появилась задача тщательной зачистки всех «обочин». Внешне «женевская система» походила на испанскую инквизицию, но по сути стремилась к большему. Она брала на себя не только охранительные функции, но и функции выращивания нового человека и формирования нового общества.

И наконец, четвертый комплекс больших перемен, связанных с реформацией, – это соотношение протестантской этики с духом капитализма, о чем писали Макс Вебер[625] и Ричард Генри Тоуни[626]. Не следует, конечно, упрощать проблему, приписывая классикам идею, будто капитализм был рожден протестантизмом, или тем более утверждать, будто до лютеровских тезисов, прибитых к дверям церкви в Виттенберге, мир не знал рыночного хозяйства. Капиталистическая экономика сформировалась в результате сложного сочетания множества обстоятельств. Вебер же ставил вопрос о том, «играло ли также и религиозное влияние – и в какой степени – определенную роль в качественном формировании и количественной экспансии “капиталистического духа” и какие конкретные стороны сложившейся на капиталистической основе культуры восходят к этому религиозному влиянию»[627]. Согласно Веберу, рыночное хозяйство в ранней католической Европе просто «терпели, рассматривая либо как этически индифферентное явление, либо как печальный, но, к сожалению, неизбежный факт»[628]. Неудивительно, что уважающий себя человек часто хотел уйти из бизнеса, вложив заработанные там деньги в землю и титулы[629]. Но реформация сформировала ментальную атмосферу, при которой нажива осуществлялась «ради вящей славы Господней»[630]. Значение протестантской этики состоит в том, что ее приверженцы оказались воодушевлены своей верой в Бога не на уход от мира (как католические монахи) и не на приобретение титулов (как знать), а на достижение успеха в будничной жизни – в труде и предпринимательстве. Если в обществе действуют другие факторы развития рынка (институциональные, макроэкономические, географические), то веберовский этический фактор тоже может сработать. Если же условия для развития капитализма в целом неблагоприятны, протестантская этика не способна сотворить чудо.

Как говорил Фридрих фон Хайек, «цивилизация – результат накопленных проб и ошибок»[631]. На примере реформации мы видим это особенно четко. И то, чем гордится сегодня человечество, и то, о чем сожалеет, во многом стало следствием попыток создать нечто третье, нечто замысленное, обдуманное и, казалось бы, реализованное, но рухнувшее из-за того, что мир оказался намного сложнее любых изощренных человеческих идей. Ну а то, что не рухнуло, то, что вышло на деле, сформировало новую Европу, причем не только в тех странах, где реформация победила, но и в тех, где она проиграла. Более того, посредством демонстрационного эффекта реформация оказала колоссальное влияние на Россию, которая в XVII–XVIII вв. имела дело уже с новой Европой и перенимала новые подходы к функционированию государства, о которых пойдет речь в четвертой главе.

Раскол или реформация?

А пока попробуем разобраться, как же вел себя все это время «русский бог», о котором писали Вяземский, Рылеев, Пушкин[632]? Прошла ли Россия через собственную реформацию или только импортировала плоды реформации западной? Можно ли сказать, что у нас существовал протест со стороны отдельных духовных предпринимателей и горожан? Разобравшись в том, что реально происходило к западу от русских границ, мы попытаемся теперь ответить на эти вопросы, не наполняя анализ популярными в России мифами, а основываясь на исторических фактах.

Поскольку экономика русских городов была слабо связана с коммерческими центрами Европы[633], у нас не возникло сильного, образованного, имеющего ярко выраженные собственные интересы бюргерства, а потому предпринимательство в целом и духовное предпринимательство в частности развивались вяло. «Приезжие с запада, особенно протестанты, искали под формами русского благочестия соответственного содержания и, к полному своему недоумению, не всегда находили. Привыкши считать знание Евангелия необходимым условием веры, живую проповедь – главнейшей обязанностью пастырей, они приходили в ужас, замечая, что проповедничество на Руси совершенно отсутствует»[634]. Тем не менее протест, связанный с раздражающими горожан богатствами церкви и неправедным образом жизни ряда священников, сформировался довольно рано и затем воспроизводился на протяжении столетий. Если иметь в виду такого рода «протестантизм», то можно сказать, что процессы, проходившие у нас, не отличаются качественно от процессов, проходивших в других европейских странах. Более того, можно заметить, что «еретические» движения, критиковавшие Церковь, были в основном характерны для северо-западных городов, торговавших с Ганзой по Балтике, наживавших с помощью этой торговли деньги и формировавших развитую бюргерскую культуру, входившую постепенно в противоречие с традиционной крестьянской культурой.

«Кругозор горожан был несравненно шире крестьянского; связи с другими городами, заморские поездки, наличие в городе приезжих людей, социальная пестрота города, вечевые собрания, грамотность – все это отличало горожан от жителей сел и весей, занятых своими полями и стадами. Обилие церквей и духовенства в городах давало возможность постоянного общения и восприятия новых идей»[635]. Именно в северо-западных городах народ был зажиточнее, грамотнее; он больше интересовался новыми знаниями и больше был склонен к различным дискуссиям на духовные темы. Иными словами, именно та часть Руси, которая по образу жизни больше других походила на страны Центральной и Западной Европы, обладала некоторой базой для развития «протестантизма».

Ранний пример городских проповедников, рассорившихся с официальной церковью, – это Авраамий Смоленский, живший на рубеже XII–XIII вв. Одни жители Смоленска считали его пророком, другие – жаловались епископу на то, что он еретик, и дискутировали о карах, которых этот проповедник заслужил: «Инии глаголють: “Заточити!” а инии – “К стене ту пригвоздити и зажеши!” а друзии – “Потопити”»[636]. Впрочем, несмотря на подобные «творческие предложения» со стороны народных низов, Авраамий был оправдан, а в XVI в. даже канонизирован.

К рубежу XIII–XIV столетий относится «Слово о лживых учителях», автором которого являлся некий пскович, осуждавший «малограмотное невежественное духовенство, занятое накоплением богатства, щеголянием в красивом облачении и потакающее властям»[637]. Неудивительно, что богатства и облачения священников стали объектом