Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич Страница 47

Ещё Ойче увидел: по низкому берегу шелогон шёл.

А за шелогоном — бырлет, без малахая, голова голая.

Ойче знал этого бырлета по дальним кочевьям, встречался с ним у озёр, даже имя помнил, простое имя Едил, то есть, Голая голова.

Потом опять одулы, за ними ламуты. Может друг друга зарезали, кто их знает, со стороны не поймёшь. За ними низенькие ичаны шли. Может, охотники, но в таком они шли рванье, что можно подумать — год или два валялись где-нибудь в мокрых расщелинах уединённого распадка.

За ичанами — маймаканы со своей реки.

За ними — опять шоромбоец с каменным топором.

У этого засохшие глаза, щёк нет, рыбы съели в реке. Так долго качался в каком-то омуте, что и на шоромбойца не похож, засомневался ворон.

Жители всей сендухи шли по низкому берегу.

«Хэ! — дивился Ойче. — Я думал, тут пусто».

«Крух», — понимающе отвечал ворон.

Смутная снежная равнина.

«А кто остался жить в сендухе?»

На этот раз ворон сердито промолчал.

«Хэ! Вернуться хочу».

Увидел олюбенца в оленьих шкурах. Такого зачем позвали?

Даже собака Енгурче заворчала. Эти олюбенцы всегда дерутся без дела.

Но шли и шли.

Все одеты как попало.

На Кукушкиной нет сезонов.

Сейчас метель, завтра дождь пойдёт.

Всем понятно, «У нас всегда такая погода».

Шли у рта мохнатые. Эти сердитые. Эти совсем не любят Старуху. Если бы не проходили их крепкие кулаки сквозь рыхлое тело хозяйки как сквозь туман, раскрошили бы, развеяли Старуху по реке.

«Хэ!»

«Что такое?»

У Ойче оборвалось сердце.

Обычно так только говорят, но у Ойче, правда, сердце оборвалось.

Он увидел Чомо-чуводжэ в торопящейся цепочке людей, увидел своё Большое Сердце.

А мохнатый?

Где мохнатый?

Ойче всматривался, даже руку поднес к расширившимся глазам.

Почему нигде не видно мохнатого? Обещал беречь Сказочную рыбу и хозяйку урасы, а почему его нет рядом? Вёл Туйкы-туй за руку ана-пугалба, русский. Крепко держал Чомо-чуводжэ за руку, тянул властно. А Сказочная рыба мелко и быстро перебирала ногами.

«Мужа нет, а торопится на Кукушкину».

Так сказал ворон, не выглядывая из мешка.

И добавил: «Крух! Красивая, как выросшая молодая лиственница».

И добавил, наверное, специально для Ойче: «Вся в огне, как рябина осенью».

И пояснил из своего кожаного мешка: «От такой сердце тает, как лёд весенний».

Хэ! За Туйкытуй чюхча шёл.

За чюхчей скользил на лыжах рослый чуванец.

А за чюванцем снова тихие одулы. Трое или четверо. Совсем простые. Совсем мирный народ одулы, просто любят рыбу. К ним же прибился старый ламут. Шли, нисколько не враждовали. Наверно ламут отбился от своих, вот и приладился. Это ничего. Пусть идёт. На Кукушкиной всех принимают. Вон ана-пугалба, у рта мохнатые, принесли в сендуху чёрную оспу, а их всё равно принимают. Одулы не отталкивали старика-ламута, пусть идёт, не жалко. Поодаль даже русский богатырь шёл, страсть. Такой легко уворачивается от целой тучи быстрых стрел, прыгает через самый высокий огонь, бьёт копьём в сердце, а на Кукушкину идёт послушно. Как все. Поверх кукашки наброшен костяной либуль — броня из оленьих рогов, нанизанных на крепкие жилы лося, но Старухе это всё равно.

Беззвучно качнулись в небе зеленые и красные занавесы. Это, наверное, Красный червь заворочался во сне, в сендухе. И глянуло с неба огромное лунное лицо — радостное, нежное.

11

Туйкытуй.

Выпячивала губы.

Смеялась. Совсем сказочная.

Лицо в небе, а сама шла за ана-пугалба.

Прощаясь, говорила Ойче: «Приходи, буду ждать». Прощаясь, обещала: «Лето кончится, зима придёт, всё равно ждать буду». Страсть! А сама, держась за руку, шла на Кукушкину с ана-пугалба.

А на носу ветки, как гора, стояла Старуха.

У ног её, как ворох промозглой листвы, лежал пёс Погиль.

По берегу всё белое-белое — понхо, понхо. И снег белый, и небо, и лицо в небе. А в сендухе всё чёрное-чёрное — чорхо, чорхо. И речки чёрные, и ондуши, и круглые болотные плеши. Сендуха — ровная, дрожит под светом юкагирского огня. Ойче смотрел, будто узнавая. Но ничего не узнавал. Как узнать то, чего раньше не видел? Как узнать то, о чём не слышал? Смотрел в сторону Туйкытуй.

«К ней пойду!»

«Ну, иди, — согласился ворон, не выглядывая из мешка. — Только в другую сторону иди. Не как все. Следы путай».

«Как путать, если все в одну сторону?»

«Ты не поймёшь».

«Скажи, — настаивал Ойче. — Ты тоже с первого дня жизни летишь в одну сторону».

«Крух! Потому и говорю. Путай следы. Все идут только в одну сторону, а ты не иди. Ты простой одул».

Спросил: «Готов ли путать следы?»

Из мешка не выглядывал, но видел вдали костры.

«Видишь, живут на одном месте, а всё равно идут».

И спросил: «В какую сторону хочешь идти?»

«В сторону Сказочной рыбы».

«Тогда путай следы».

Ойче промолчал.

Никак не мог понять.

Путать следы — это разве идти не в сторону Старухи?

Все идут на Кукушкину. Никто не идёт в другую сторону.

Наверно паджулы услышали мысли Ойче, и мысли не понравились паджулам.

Вдруг налетели облаком мелкой мошкары, почти невидимой, тёмной, ослепили, закрыли свет, бились в глаза, в уши. «Все идут одним путём! — хихикали. — Не путают следы! Идти можно только в одну сторону!»

Повизгивали от удовольствия. Ойче только отмахивался.

В цепочке людей увидел среди идущих одинокого одула, в детстве звали этого одула Имуой — совсем смирный. Круглое лицо, длинные морщины, узкие глаза, всё у него было обыкновенное, только зубы большие и редкие. Так дышал, так шумно пропускал воздух между большими редкими зубами, что пад-жулы пугались.

А шёл плохо. Шёл, припадая на обе ноги.

Ойче его ободрил: «Не мучайся. Прыгай в реку».

И увидел ламута Арару. Этот совсем плохо жил, а всё равно шёл к реке.

Поднял голову. Так темно и страшно было вдали за рекой, так там было темно и страшно, будто неизвестно откуда вливалась там в Кукушкину сама ночь.

Пожалел ламута: «Не ходи туда, недоброе там».

«Крух!» — в мешке засмеялся ворон.

Ещё Ойче увидел шоромбойского мужика.

Шоромбоец был так стар, что не поднимал глаз.

Так долго жил, что на снежной тропе выглядел беспомощным.

Мархиль мутил, слаб как девушка. Но и охотник Хабату с Анадыря шёл тяжело. А совсем молодой. Таких дед босоногий сендушный сам провожает к реке. А других ведёт болезнь. Идут и идут. Сполохи в небе, вода совсем не движется, а люди