Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев Страница 43

бессмысленная. Остановился Андрей, устал, не узрел, что дальше лес поредел. Кричит: «Господи, помоги!» – и дальше уже пешком еле идет. Остановился, смотрит, а солдата и нет – исчез. По сторонам посмотрел: Ба! Да это вокруг гарь, лес, что пожаром лесным уничтожен, и давешние березы да осины елки заполняют, что из подлеска пошли, а некоторые с жжеными верхушками, то ли молнии, то ли огонь их сжег, неясно. Андрей трижды перекрестился, молитву прочитал и успокоился. Подумал, ну, коли сейчас мужички малые, дровосеки или старичок-лесовичок явится, то в сказку попал – настолько все нереальным ему показалось. От Лешего-то не убежишь, в сказках его только перехитрить можно. Но то в сказках.

Ну, коли пришел в лес, да нашел то, что искал по завету – работай. Андрей достал инструмент из своего мешка, да рубить и пилить принялся. Целый день работал, да только на глаза ему никто не попался.

***

Дед Гур проснулся, поднялся потрогал гурвыл ( удм., верхняя часть печи) – еще теплый, не успел остыть, потом заглянул в печку. А там еще угольки есть, надо побыстрее растопить, а не то к соседям за угольками бежать придется и на лопате нести. Занялся нехитрым делом, да и растопил печку. Пока она нагревалась, не думал ни о чем, а когда дело было сделано, сел на лавку и думать стал, был ли вчерашний гость у него или привиделось, а если не привиделось, то куда делся тот молодец.

«Убег. Убег. Конечно, убег, как не убежать после такого-то нагоняя, сказанного мной вчера», – думал дед Гур, греясь и размышляя, чем ему заняться, и где его вчерашний непрошеный гость.

Посидел так немного, и вдруг странные мысли полезли в голову удмурта. Вроде как и защитил свою обитель от чужака, как не смог этого сделать тогда, и уже этим надо было гордиться, но молодой человек оказался последним из людей, кто посетил дом старика и даже говорил с ним, а потом еще и выслушал все эти ругательства после слов о разнузданном графе Толстом. Где-то издали в голове зазвучали ноты сожаления. Крезьгур тяжко вздохнул и пошел за дровами для печи, чтоб на завтра уже припасти.

Вечерело уже. Вышел во двор и медленно стал собирать полешки: одно, второе, третье, одно, второе, третье. Как-то раз обернулся и за оградой увидел Андрея, который медленно шел, так же, как его кобыла, отпыхиваясь, как будто несли что-то тяжелое. Повернули во двор, вошли, и Андрей бросил на траву подле старика вязанки заготовленной ели. Андрей раскраснелся и сказал:

– Вот, дедушка, принимай гостинец, будут тебе из них гусли.

– Зарни бугоре (золотце ты моё, удм.), – сказал дед Гур, – да не гусли, крезь.

Крезьгур обнял Андрея, и они стали убирать лес в сарайку. Не скоро еще плотник сделает из него дощечки, долго потом будет вымачивать их в кипятке, но дело мастера боится.

Вошли в дом, Андрей сказал:

– Вот твой нехитрый инструмент, дед Гур. Топор тупой был, пила не разведена. Не следишь за инструментом-то.

Дед Гур на это ответил:

– Дӥськут нуллытэк но вужме. Одежда и без носки изнашивается. Куда там его мне использовать?

В избе старик зажег несколько лучин, стало светло, самовар поставил, а Андрей достал из своего мешка сахар, курут. Сели чай пить.

Бежин стал рассказывать про свои приключения. Про то, как по дороге петлял, как будто на одном месте вертелся, про то, как ругался на росстани, про здоровенного лося. На что дед Гур ответил, что в их лесах и не такое видывали: в чащу зайдешь, а назад уже потом не вернешься. Про то, как рубил ели да по сторонам посматривал, мало ли что. И в конце про солдата в белой форме – «то ли быль, то ли небыль» – таким словами завершил он свой рассказ. Старик нахмурился и сидел молча, чай пил. А затем сам стал рассказывать, уже немного повеселев:

– Кузон майтал кадь кылыз. Казанское мыло его язык. Появился, как всадник, деревню распугал, меж баб наших деревенских страху навел, а затем пришел ко мне. Говорил, на постой останусь. Вот тебе, мужик, рубль серебром, неси самогон. Я принес, а граф тот бражничать стал, да скучно ему стало. Говорит, давай попоем, неси крезь, играй. Я принес крезь, стал играть, а граф опять в немилости. Говорит, плохо поешь. А я что, я обычные песни пел, все в деревне были рады, когда их играл. Ну он стал сам петь да рассказывать. Говорит, по воздуху ездил и черта не боялся, нет там никого – ни Бога, ни черта, говорит. Шар какой-то, Андрей или Жак Гангрена им управлял. Опять бражничал и снова рассказывал. Говорит, попа напоил на корабле и бороду сургучом приклеил, печать амператора поставил, а ломать ее не велит, ну поп бороду и сбрил. А какой поп без бороды? Я тоже смеялся. А потом говорит – купил на корабль рунгутанга, а тот поначалу всем нравился, а потом съел мыло и какими-то чернилами карты капитана залил. Ну тот их вместе с рунгутангом-то ссадил с корабля.

– Так выходит, Толстой не доплыл до Америки? – спросил Андрей.

Дед Гур ответил:

– А вот чаво не знаю, того не знаю. Граф не сказывал. А потом он еще сильнее разозлился и крезь мне сломал. Теперь вот ты принес лес для нового, но когда еще его сделать. Так вот без музыки граф меня и оставил, только на обрядах играл иногда.

Дед Гур вздохнул, а затем сходил в сени, принес обрядовый крезь, показал и говорит:

– Вот, видишь – обрядовый крезь? Тут вот на окне слуховом «глаз бога» нарисован был, сейчас не видно, стерся совсем за столько лет, а на домашнем на прорези италмас был нарисован. Это цветок такой красивый. Пожалуй, теперь можно и новый обрядовый крезь из твоего леса сладить, а на этом дома играть. Вот послушай.

Крезьгур сел, распрямился и как будто помолодел, музыкальный инструмент снова вдохнул в него жизнь, и он сыграл Андрею частушку, которую запомнил от графа Толстого:

На острове Маджина

Меня туземцы чтили,

За ловкость и отвагу

Татуировками покрыли!

За это сделали царем –

Колоши там на Ситке.

И правил я огнем и льдом.

Каланов бил в избытке.

Но над туземцем надоела власть,

По дому начал я скучать.

На борт меня корабль взял

И на Камчатку вывел.

А там пешком, едва живой,

Я шел, стирая ноги…

Вот так закончился круиз -

Герой с