Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 38

волос на голове, чем прегрешений. <…> Мои нечестивые поступки ужасают меня… Они гремят у меня в ушах, по ночам шипят, как змеи, непрестанно возникают перед моими глазами, словно чудовищные призраки, и с ними – отвратительный образ смерти. Самое ужасное, что это не зыбкие тени из снов, а живые картины совершенного мной». Художник Гуго ван дер Гус был одержим мыслью, что Бог его отвергнет. Поэт Торквато Тассо не мог избавиться от предчувствия адских мучений[511]. Жан Кальвин писал: «Как только я начинал смотреть не на себя, а на Тебя, меня тут же охватывал ужас. От этого ужаса я не мог нигде скрыться, от этого ужаса не было спасения. Чем больше я себя исследовал, тем сильнее были уколы совести, так что единственным избавлением от этих мук было полное забвение»[512]. Петр Люксембургский всю жизнь вел тщательный учет своих мелких грехов: записывал их на бумажках, затем исповедовался и вновь записывал[513].

История сохранила в основном знаки трагического мироощущения выдающихся людей, но многие рядовые бюргеры могли сказать про себя нечто подобное. В обществе развивался коллективный невроз на почве чувства вины[514]. Думается, именно спасение души для человека Средних веков было «предметом первой необходимости», тогда как любое материальное благо (кроме хлеба и одежды) относилось к числу товаров, без которых можно обходиться. Нам кажется, что спасение души не могло быть объектом предпринимательства (даже такого своеобразного, как духовное), поскольку его монополизировала Церковь, предлагавшая человеку целую систему разных ритуалов, за которые требовалось платить. Конкуренция не дозволялась. Христианин не мог перейти, скажем, в ислам или иудаизм в надежде обрести там спасение души более высокого качества или того же самого, но за меньшие деньги. И дело было, понятно, не только в административных запретах. Сама по себе идея свободы совести не соответствовала духу средневекового общества. Человек формировался в рамках соответствующего мировоззрения и, как правило, не допускал мысли об отступлении от традиции. Тем не менее реально на «рынке» духовных услуг католического мира конкуренция все же существовала. Устройство этого рынка на деле значительно отличалось от того, как оно виделось церковным иерархам Рима. Реальные практики не соответствовали теории. Даже в условиях монополии имелся постоянный спрос на духовный продукт более высокого качества. А наличие спроса, естественно, порождало предложение.

Во-первых, существовало сомнение в том, что Церковь предлагает спасение души, а не подделку. Неправедные богатства клириков, их не соответствовавший христианским нормам образ жизни, а порой и откровенное пренебрежение своими обязанностями (скажем, из-за того, что епископы выполняли административные функции, управляя городами и регионами, а на «мелкие» духовные дела не имели сил) вызывали в народе ощущение, что Церковь не вполне настоящая. Про членов римской курии говорили, что они бесчувственны, как дерево, свирепы, как огонь, непоколебимы, как железо, когда нужно прощать, а кроме того, жадны, неприступны и высокомерны[515]. Неудивительно, что возле такой церкви произрастали ереси (богомилов, катаров, вальденсов, патаренов). Люди не уходили от христианства в иные религии, но искали христианства правильного.

Во-вторых, приходские священники, которым в первую очередь положено было заниматься «мелкими» духовными делами, часто являлись равнодушными к своему делу функционерами, которые страдали всеми теми же грехами, что и их паства. Такой, например, оказалась ситуация в Галисии, когда иезуиты стали разбираться, насколько религиозен там народ. Все пропиталось суевериями, причем сельское духовенство было слепком с галисийского общества. Священники ухаживали за девушками во время исповеди, богохульствовали и, выступая с церковной кафедры, поощряли внебрачные сексуальные отношения[516].

В-третьих, существовала разница между «фундаментальными исследованиями», которыми занимались крупные богословы, и простыми, понятными широким массам ответами на актуальные вопросы, которые давал опытный пастырь. Об этом хорошо сказал Мартин Лютер: «Богословы-схоласты с их умозрительными рассуждениями о Священном Писании судят о пустом, и их измышления порождены человеческим разумом. Читая Бонавентуру, книги которого полны таких измышлений, я почти лишился слуха. Я хотел узнать из его книги о том, как примиряются Бог и моя душа, но не получил от нее никакой пользы»[517]. В итоге массы обращались за «спасением души» скорее не к Церкви как институту, а к тем пастырям, которые реально общались с народом, стараясь примирить Бога и душу.

В-четвертых, даже достойные пастыри, работавшие с массами и не уклонявшиеся в схоластику, далеко не всегда могли помочь своим духовным чадам в решении их проблем. Редко кто обладал талантом по-настоящему «глаголом жечь сердца людей». Официальный ритуал и проповеди часто были формальны, скучны и клонили прихожан в сон. В Италии и Франции в Средние века возникла даже поговорка «Лучше дождливая погода, чем длинная проповедь»[518]. А ведь именно проповедь, объясняющая, как спасти свою душу, должна была быть для верующего человека важнейшим событием его жизни!

В-пятых, устройство католической Церкви предполагало определенную степень внутренней конкуренции между отдельными священнослужителями и даже целыми направлениями поиска правильной веры. Проводились религиозные дискуссии. Отцы Церкви совершенствовали сложившиеся подходы. В монастырях мыслители читали книги и приспосабливали теорию к жизни. Более того, серьезные интеллектуальные разногласия способствовали возникновению организационных различий. Между светскими властями и Святым престолом существовало соперничество при назначениях на церковные посты (так называемый спор за инвеституру). А внутри самой Церкви складывались отдельные монастырские ордена со своим уставом и своим видением жизни. Поэтому, хотя Рим все время пытался контролировать общий ход духовных процессов, на практике это ему в полной мере не удавалось.

Одним из первых сформулировал представление о духовном предпринимательстве Джон Беньян в «Пути паломника». На Ярмарке суеты, отметил этот протестантский мыслитель, «торговцы из Рима с их рухлядью пользуются бешеным спросом, только мы, англичане, и еще некоторые ее невзлюбили». При этом на вопрос о том, что же покупают праведники, герои Беньяна отвечают: «Мы купим истину». Таким образом, Ярмарка суеты предстает еще и Рынком спасения души, где можно купить Истину, а можно рухлядь: весь вопрос в том, у кого покупать. Верные католики полагали, что рухлядь предлагают еретики, а Истина утверждена Святым римским престолом. Но если штамп «Утверждено» часто оказывался на некачественном товаре, число верных католиков могло резко сократиться. Таким образом, Церковь с учетом сложившихся реалий вынуждена была думать о том, как предложить христианам духовный продукт должного качества. Но при этом отдельные клирики и даже миряне могли в своем стремлении усовершенствовать духовный продукт выйти за рамки дозволенного и вступить в конкуренцию со Святым престолом как институтом, создавая черный или, точнее, серый рынок спасения.

Ключевым актором на этом рынке стал проповедник. Он мог быть представителем