Стигматы - Колин Фалконер Страница 37

Фабриция встала, чтобы уйти.

— Подожди. Я с тобой еще не закончила.

Она снова села.

— Что мне с тобой делать? Я знала, когда ты пришла сюда, что ты создавала проблемы в своей деревне. Но многие молодые женщины, вступающие в наше святое убежище, не имеют прошлого, которым можно было бы гордиться. Не каждая послушница приходит сюда из-за пламенной преданности божественному, мы это знаем. Но ты заходишь слишком далеко. Мало того, что ты постоянно пытаешься привлечь к себе внимание этим… этим причудливым образом. Но теперь ты смущаешь других послушниц. Ты отвлекаешь их от их обязанностей и молитв. После вчерашнего утреннего зрелища некоторые из них даже думают, что в тебе сидит дьявол. Ты знала об этом?

Фабриция смотрела, как капля водянистой крови стекает по ее руке. Она повисла на кончике ее мизинца, а затем капнула на каменную плиту.

— Я подозреваю, что в душе ты — симулянтка.

Сестра Бернадетта начала было протестовать, но настоятельница заставила ее замолчать одним взглядом.

— Я за свое время укротила многих молодых женщин: ленивых, упрямых, непослушных, своевольных. Это делалось терпеливо и спокойно, на протяжении многих лет. Но я никогда не знала никого, подобного тебе. Что вдвойне невыносимо, так это то, что ты привлекаешь к нашим дверям всех этих несчастных… что ты делаешь нас… знаменитыми. Этого нельзя терпеть. Вчера у наших ворот была дюжина калек. Завтра их может быть сотня. Сколько еще придет?

— Я не прошу их приходить.

— Да кем ты себя возомнила? Это возложение рук должно немедленно прекратиться. Ты меня поняла?

— Но она помогает стольким людям, преподобная мать!

— Сестра Бернадетта, вы слишком доверчивы. Она вас дурачит, а вы этого не видите. — Она снова повернулась к Фабриции. — Это должно прекратиться. Немедленно. Ты поняла?

— Да, преподобная мать.

— Хорошо. А теперь прочь с глаз моих. Обе.

XXXVII

Настоятельница установила строгий Устав. Вместо мягкой постели и медвежьих шкур, что были у нее в Сен-Ибаре, ей дали жесткое дощатое ложе с тонким слоем соломы.

Колокол будил их посреди ночи на утреню. Она уже успела возненавидеть звук этого колокола. Все еще сонная, она натягивала черную рясу поверх рубахи и вставала с постели, ноги ее леденели на холодном камне, пока она в темноте искала свои деревянные башмаки. Затем она спускалась по лестнице и шла через ледяной клуатр, чтобы бормотать псалмы в мрачном хоре вместе с другими послушницами. Когда она только приехала, ее дыхание превращалось в белые облачка, даже когда она пела офферторий, и она даже не чувствовала, как соприкасаются ее пальцы в молитве. Ей приходилось проламывать ледяную корку в корыте в клуатре, чтобы просто умыться. Каково здесь будет зимой?

Несколько часов сна. Затем снова колокол, на заутреню. Они прерывали пост сухим ржаным хлебом и водой, смешанной с небольшим количеством вина. Ничего больше, так как большая часть того, что они производили — фрукты из сада, виноград с виноградника, молоко и масло от коровы, — продавалась в деревне или обменивалась на молотое зерно и дрова.

Им всем были назначены свои обязанности. Фабрицию сделали келаршей[10], занятие одинокое, но она полагала, что настоятельница с самого начала хотела держать ее отдельно от других послушниц. Погреб находилась в подклети под дормиторием. Это была мрачная пещера, но теперь, когда в горы наконец пришло лето, воздух внутри был пропитан запахом хмеля, старых яблок и сыра.

Утра она проводила, считая чеснок и разливая мед по банкам, прерываясь лишь тогда, когда колокол снова созывал их в часовню для очередной молитвы. Они возвращались в свои кельи после повечерия, несколько часов сна, снова колокол, и все начиналось заново. Времени или возможности для дружбы, или даже для разговоров, было мало. К тому же, некоторые из других послушниц приняли обет молчания.

Она вспомнила, что однажды сказал ей Симон, в той, другой ее жизни, в Тулузе. «Недостаточно просто любить Бога. Если ты хочешь нести обеты, у тебя должен быть достаточно крепкий нрав, чтобы служить ему все свои годы, а не один или два».

Фабриция постоянно чувствовала голод и усталость, и не было никакой надежды, что она когда-нибудь почувствует что-то иное. «Не знаю, смогу ли я так прожить всю свою жизнь, — думала она. — Я скучаю по той жизни, что у меня была, и скучаю по той жизни, о которой мечтала. Но выбора нет. Полагаю, я привыкну».

Утром после разговора с настоятельницей, вместо того чтобы после заутрени пойти к воротам и обойти очередь паломников, пришедших просить ее возложить на них руки, она сразу отправилась в погреб, чтобы начать свои дела. Над длинным столом медленно кружили мухи; жирные синие мясные мухи разочарованно ползали по льняной ткани, которой была накрыта миска с теплым козьим молоком. Оса отчаянно билась о крышку горшка с медом. С чего начать? В углу в мешках лежали оливки, которые нужно было разложить по банкам для консервации.

«Сейчас они, должно быть, кричат мое имя у ворот, — подумала она. — Кажется жестоким лишать их надежды. Но что я могу поделать? Теперь моей жизнью правит настоятельница». В каком-то смысле она была рада, что ей это запретили, ибо это отнимало у нее последние силы, хотя ей было стыдно за это чувство.

Руки ее болели; ноги болели так сильно, что стоять было невозможно. Она тяжело опустилась на табурет и сняла перчатки. Ей следовало промыть раны и наложить свежую льняную повязку, прежде чем начать работу. Она с трудом поднялась по лестнице и прошла по клуатру к корыту с водой.

Она наполнила деревянное ведро и поставила его на землю. Солнце отразилось от поверхности воды, как ртуть, и она моргнула и закрыла глаза. Когда она снова их открыла, вода закружилась и качнулась, и в глубине она увидела бегущих по дормиторию людей с мертвыми глазами и обнаженными кинжалами. Сестра Бернадетта распростерлась на полу, нагая и полумертвая, с кровью на бедрах. Красивый мужчина с зелеными глазами и в запекшейся крови на рубахе стоял над ней с ножом.

Она сбросила свой головной убор и сунула голову в корыто. Шок от холодной воды изгнал видение. Она огляделась. Просто приятное утро на Юге, с перистыми облаками на синем небе. Откуда берутся такие кошмары? Она сходит с ума,