Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 34

Не следует, конечно, мазать Церковь одной лишь черной краской, а государство представлять благонамеренным деспотом-модернизатором. Деспот бывал порой (как Иван Грозный, например) жестоким, кровавым и склонным отнюдь не к позитивным переменам, тогда как в традиции Церкви было печаловаться о людях, обиженных государством. Но отторжение «латинов и лютеров» со всей их культурой представляло собой серьезную проблему для развития.

Кроме позиции Церкви, «латинам и лютерам» мешал протекционистский настрой. «Большинство русских купцов было недовольно “голландским вторжением”. В 1628 г. царю была представлена первая челобитная с протестами против торговли иноземцев. Купцы писали, что после Смуты иноземцы проникают внутрь московского государства, покупают дворы в городах, держат на них свои товары, не заявляя о них в таможню, продают их в розницу, чем у русских “торги отняли”. Такие массовые челобитья повторялись много раз в 1635, 1637, дважды в 1639, 1642, 1646 гг., купцы и посадские люди жаловались на свое “конечное разорение” и всё настойчивее просили закрыть внутренние районы для иноземной торговли»[445]. В конечном счете московские власти активно взялись за протекционизм[446]. Но в этом не было какой-то русской специфики: европейский меркантилизм в целом строился на ограничениях торговли. Культурные и экономические опасения, связанные с влиянием Запада, сказывались на формировании нашего железного занавеса. В XV–XVII вв. он не мог быть, конечно, столь жестким, как в XX столетии, но все же существенно ограничивал передвижение людей. Граница Московского государства выстраивалась так, чтобы пресечь не санкционированные властями контакты подданных с иными странами. Это четко прослеживается, скажем, по материалам северо-западных русских земель, граничивших с Ливонским орденом и со Швецией. «После прихода московской власти на правый берег Наровы режим использования реки настолько ужесточился (в сравнении с новгородскими временами. – Д. Т.), что пойманные за нарушение границы ливонские рыболовы были казнены московскими властями, что чуть было не привело к ответному убийству новгородского купца»[447]. При этом качество охраны границы, насколько можно судить, было довольно низким. Особенно при ослаблении государства во время Смуты. Но после нее железный занавес укреплялся вновь. Крестьяне начала 1630-х гг. на шведской границе «говорили прежде того и ноне, што без государевы бес проезжей грамоты ходити ем за рубеж не можно». А к середине XVII в. проезд без проезжей грамоты вообще стал считаться преступлением[448]. Преступлением считался и несогласованный отъезд за рубеж представителей элиты. У Григория Котошихина в описании царствования Алексея Михайловича говорится, что если князь или боярин отправит сына или брата за границу без ведома государя, то это будет считаться изменой и имущество изменника будет конфисковано[449].

И все же, несмотря на сильное сопротивление, культурные изменения происходили. В первую очередь они шли в московских элитарных кругах. Особенно при дворе. При Алексее Михайловиче наставником царевича Алексея Алексеевича и, возможно, Федора Алексеевича был Симеон Полоцкий. Он учил детей иностранным языкам и «свободным мудростям». Для углубления этих «мудростей» царевичи могли пользоваться дворцовой библиотекой или брать книги из посольского приказа. А для отдыха они имели немецкие музыкальные инструменты и польские шахматы. Вторая жена Алексея Михайловича (Наталья Кирилловна Нарышкина) хорошо танцевала, разбиралась в музыке, умела поддерживать беседу[450]. Царица активно интересовалась всякими зарубежными «потехами»: от театра до приема послов[451]. Жена царя Федора Алексеевича происходила из польского шляхетского рода Грушецких, выехавшего в Россию в конце XVI в. Она уже не отсиживалась в «тереме», как принято было раньше, а появлялась на людях с государем. Под ее влиянием в царский дворец стала постепенно проникать польская мода, а также появились женские головные уборы, оставляющие волосы открытыми[452]. Перемены в одежде вообще были важным признаком культурных изменений, хотя происходили медленно. В конце XV в. в пограничном Пскове местный пастырь увещевал свою паству «не носить немецкого платья»[453], но уже во времена Ивана Грозного это платье стало появляться в Москве наряду с немецкой мебелью[454]. В XVII столетии немецкую одежду любил Никита Иванович Романов – ближайший родственник царя. И дворню свою он обряжал в нерусское платье, чем вызвал негодование патриарха[455]. Но по-настоящему серьезные перемены случились во второй половине XVII в. Шли они с двух сторон – с запада (из Франции через Польшу) и с юго-востока (из Турции через Венгрию и Польшу). Если в 1630-х гг. «немецкое платье», имевшееся во дворце, еще носило в основном потешный характер, то после русско-польской войны 1654–1667 гг. множество пленных поляков, оставшихся служить у московской знати, существенно повлияли на моду. «Широко распространенное мнение о закоснелости московской одежды допетровского времени далеко от действительности»[456]. Другое дело, что в допетровский период распоряжения царей относительно одежды носили противоречивый характер. «Алексей Михайлович, а затем его сын Федор то запрещали носить иноземное платье, то, наоборот, сами поощряли подданных одеваться на иноземный лад»[457]. Однозначной европеизации тогда не было, но все же первое законодательное изменение одежды имело место не при Петре, а при Федоре Алексеевиче[458].

При этом даже люди, настроенные на позитивные перемены, могли подобные заимствования отторгать. Скажем, просветитель Сильвестр Медведев критиковал введение ряда иноземных обычаев, чинов, одежды, пищи и напитков, а также то, что иностранцев приглашают для совещания о важных государственных делах. Не нравилось ему и приглашение зарубежных учителей в Россию. Жестко отзывался о некоторых иноземных обычаях дипломат Афанасий Ордин-Нащокин, который, вообще-то, серьезно интересовался западной культурой. На таком фоне неудивительно, что патриархи Питирим и Иоаким выступали против таких «богохульных новин», как театральные действа[459].

Конечно, более важным, чем обновление одежды, было стремление лучшей части московской элиты к получению гуманитарных знаний из-за границы. Еще при Иване Грозном возникла идея печатать книги, благо типографский опыт был позаимствован (видимо, у итальянских мастеров) дьяконом церкви Николы Гостунского в Кремле Иваном Федоровым[460]. Дело пошло, возникла типография, появились первые книги, но через некоторое время первопечатник вынужден был бежать из Москвы. В науке возникло предположение, что отъезд Ивана Федорова в Литву был связан с консервативной позицией Церкви[461], хотя это была не единственная и, возможно, даже не главная причина.

Борис Годунов пытался создать в Москве что-то вроде университета и выписать для просвещения западных учителей, но Церковь этому воспротивилась. Царь послал 18 дворян учиться в Европу, но им там так хорошо стало, что лишь один вернулся на родину[462]. Тогда учителей стали искать не на латинском западе,