Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес Страница 32

которой станет в 1930 году. Тем временем «Леопарды» пытались захватить Консервативную партию, чтобы превратить ее в фашистскую. Правые становились фашистами, а левые – коммунистами, и все же в 1925–1926 годах идеологи обеих сторон вновь объединились вокруг нового издания. Вместе с Майей и де Грейффом, а также с наиболее близкими к социализму либералами – Арсиньегасом, на которого сильно повлияла аргентинская университетская реформа, и братьями Льерас Камарго – они редактировали «Лос нуэвос» («Новые»), журнал, который в итоге дал имя целому поколению.

Их снова объединил общий враг – сентенаристы; а также то, что в редакционной статье первого номера они назвали «неистовым желанием обновления»[123]. Объединение фашистов и социалистов в одном издании преследовало именно эту цель – заставить страну испытать невыносимое напряжение, подвергнуть критике старые ценности, воспитать то, что Фелипе Льерас Камарго назвал «двумя крайними фалангами», чтобы в их неизбежном столкновении на свободу вырвался, омолодившись, гражданский пыл. Сентенаризм убил страсть граждан, и они хотели возродить ее с помощью указов, воплей и становления политических крайностей.

И на самом деле им это удалось, по крайней мере до 1930 года, причем больше посредством их ораторских выступлений и памфлетов, чем посредством стихов. Потому что на самом деле, за исключением Майи и де Грейффа, «Новые» отнюдь не были верны литературе. Кружки и газеты для них были трамплином в политику, а не лабораториями по экспериментированию с формой, ритмами или темами, и, возможно, именно поэтому – помимо того, что делал Видалес (Грегорио Кастаньеда Арагон был гораздо более робок), – насилие осталось не в искусстве, а в риторике. Это был опасный фитиль, потому что зажечь его могла любая искра, а в 1930 году, когда либералы вернулись к власти после более чем сорока лет в оппозиции, искр полетел целый сноп. Как и во всей Латинской Америке, праздник авангарда заканчивался. Молодые уже не были молоды, «Новые» занимали государственные посты в истеблишменте, Рикардо Рендон застрелился, а Колумбия, верная себе, мало-помалу восстанавливала традицию братоубийственного насилия.

Хосе Карлос Мариатеги и индихенистский авангард

Каработас[124] заоблачных танцев,

Каждый день с плоскогорья зари

Ты приветствуешь музыкой взгляда

Свою мать революцию.

Наши Анды на марше,

Титикака прибоем волнится.

ИНДЕЕЦ АНД.

Эмилио Васкес, «Это индеец колья»

К середине 1920-х годов у американизма было уже не одно лицо. Правые ариэлисты пришли к заключению, что естественной американской формой правления является авторитарный каудильизм позднего Боливара или изоляционистов вроде доктора Франсии, а ее институты должны опираться на католическую религию и традиции, заложенные в колониальные времена. Их представители не доверяли демократии и либерализму – естественно, из-за их иностранного происхождения, но также и потому, что сами они симпатизировали идее превосходства группы избранных над посредственностью масс. Они исповедовали антиянкизм, католический и простонародный национализм, который оправдывал таких автохтонных персонажей, как гаучо, индеец-тупи или крестьянин, но не как субъектов, имеющих социальные требования, а как символы автохтонности. Эти интеллектуалы жаждали изоляции Америки, чистоты и незамутненности ее традиций чужеродными элементами, а их политическим уделом были реакция, традиционализм или некая форма элитарности, фашизм или авторитарный каудильизм.

Ответ и вызов этому проекту консолидировался в середине 1920-х годов: это был левый ариэлизм, вдохновленный книгами Гонсалеса Прады и Мануэля Угарте и спровоцированный такими событиями, как Мексиканская революция и аргентинская университетская реформа. Его наиболее заметными проявлениями были АПРА, мексиканский мурализм, автохтонно ориентированные авангардные движения, такие как аргентинский креолизм, футуристский андизм, который мы рассмотрим ниже, и регионалистские идеи писателей группы «Гуаякиль». Его американизм был оторван от латинской мифологии, он был враждебен колониальному наследию и защищал индейцев, негров, крестьян и трудящиеся классы в целом. И появился новый континент, Индо-Америка, на котором коренные герои стали уже не просто символами автохтонного и национального, а политическими субъектами с конкретными требованиями или потенциально революционной массой. Самым заметным новшеством стало слияние национального и народного в одну категорию, переосмысление логики власти, предложенной модернизмом: теперь наиболее легитимными правителями были уже не аристократы колониального времени, образованные элиты или олигархи, а представители глубинной Америки.

Между этими двумя крайностями существовали и космополитические альтернативы, такие как бразильская антропофагия, креолизм Ксула Солара и Оливерио Хирондо, метисофильские фантазии молодого Васконселоса и даже американистский креасьонизм Уидобро, который придумал Латинскую Америку, открытую для всех кровей и культурных влияний, храм эроса, где интеллект и креативность всего человечества могут спариваться, смешиваться и загрязняться, пока континент наконец не станет центром Вселенной. Универсальные конструктивисты, космические существа, антропофаги, эквадорские дадаисты, неокреолы, мексиканские «Современники» – к ним мы еще вернемся – одной ногой стояли на американской земле, а другой – в Европе, во всем мире. Стоит только взглянуть на любое их творение, и в нем станут очевидны и европейские, и местные элементы. Подобно американскому барокко XVII века, они были выражением, ответом или вызовом коренного населения эстетическим и духовным проблемам Запада. С ними Латинская Америка хотела войти в мир, окруженная запахом джунглей, моря и гор, с зубами каннибалов, в пончо и с болас и не только сохранить свои особенности, но и показать, что они могут быть формой универсального. Эквадорский дадаист Хосе Антонио Фалькони Вильягомес написал в 1921 году: «Будь антенной, / которая улавливает вибрации Космоса […] / Будь также энциклопедистом / и немного космополитом, / чтобы говорить на универсальном языке / со всеми сиренами мира»[125]; соотечественник Гонсало Эскудеро вторил ему: нужно «универсализировать искусство родной земли, потому что креольское творчество не роется в поисках чуждых творений»[126].

Кроме космополитизма и правых и левых вариаций ариэлизма и национализма, другие интеллектуалы и художники прозревали еще одну Латинскую Америку – возможно, четвертую, хотя и связанную с другими. Это было явно расовое видение, отмеченное, безусловно, доиспанским прошлым, но тем не менее не националистическое. Напротив: это был образ или фантазия о Латинской Америке, призванной участвовать во всех революционных битвах будущего, и не только в своем регионе, но и во всем мире. Поэтому он был не просто космополитическим, а интернационалистским, и, хотя он нес родовые черты многих влияний – от фашизма до анархизма, от футуризма до левого грамшианства, – его великая утопия заключалась в обновлении немецкого марксизма с учетом инкского прошлого Латинской Америки. Или еще лучше: в переизобретании марксизма, чтобы акклиматизировать его к ментальной текстуре и историческому опыту Американского континента. Величайшим, хотя и не единственным теоретиком этого направления стал Хосе Карлос Мариатеги, а его революционный и интернационалистский проект вошел в историю как индихенизм.

Голову Мариатеги идеями и проектами наполнило пребывание в Италии. Уроженец Мокегуа, небольшого городка на юге Перу, Мариатеги был вынужден