Стигматы - Колин Фалконер Страница 3

— Что здесь делал Пейре? — спросила Фабриция, выпив бульон.

— Ты же знаешь, ты ему нравишься, — сказала Элионора. — Твой отец хочет устроить ваш брак.

Фабриция выдавила слабую улыбку. В тот миг замужество с Пейре казалось ей таким же реальным, как и дама в синем. Единственное, что оставалось — это забыть о них обоих и притвориться, что они ей привиделись.

— Завтра на площади ярмарка, в день святого Иуды. Если окрепнешь, Пейре тебя сводит.

— Я бы сходила, — ответила она. Она, конечно, имела в виду, что хотела бы пойти на ярмарку; что она думала о Пейре — это был совсем другой вопрос.

III

Колокола Сен-Этьена звонили к терции, их звук глушил белый и тяжелый туман, висевший над рекой. Солнце сегодня будет жарким, а воздух уже стал густым и влажным. От брусчатки поднимался пар. Сильная гроза забила все стоки, и город провонял, а грязь на рыночной площади была густой, как каша.

Как и в любой праздничный день, улицы и площади были полны народу. У городских ворот толпились люди, а на рыночной площади едва хватало места для всех воловьих и ослиных повозок, что съехались в город. Пахло навозом и пирогами торговцев. На главной площади стоял гвалт от медвежьей травли и разухабистых песен менестрелей.

Они остановились послушать одного из жонглёров. Он вытащил из-за спины из футляра свою колесную лиру и заиграл.

Взгляни на эту розу, Роза, и, взглянув, мне улыбнись,

И в отзвуках твоего смеха запоет соловей.

Возьми эту розу, Роза, ибо она — цветок самой Любви,

И этой розой возлюбленный твой пленен.

Менестрель играл с таким комическим страданием на лице, что вскоре вокруг него собралась небольшая толпа, смеющаяся и кричащая. Он заиграл снова, на этот раз не песню, а монолог, который сопровождал драматическими пассажами на своей лире.

Я научу галантных кавалеров истинному искусству любви.

Если они последуют моим урокам, то скоро одержат множество побед.

Если хочешь женщину, что будет достойна твоего имени,

то при первом же намеке на бунт говори с ней угрожающим тоном.

Если она посмеет ответить, твоим ответом должен быть удар кулаком в нос.

Если она будет с тобой груба, будь с ней еще грубее,

и скоро она будет повиноваться тебе беспрекословно.

Все это время публика хохотала, а в конце раздались бурные аплодисменты. Закончив, он пустил по кругу обезьянку с маленькой шапочкой, и толпа, в знак признательности, бросала в нее свои денье. Пейре тоже бросил.

— Ну что, ты всему этому веришь? — спросила она его, когда они пошли дальше.

— Конечно, нет.

— Значит, когда у тебя будет жена, ты не собираешься бить ее по носу, если она тебе ответит?

— Да как я посмею! — рассмеялся он. — Твой отец говорит, ты в уличных потасовках любого мальчишку в округе побивала!

— Мальчишки тогда были меньше. И потом, откуда ты знаешь, что я буду твоей женой?

Он посмотрел на нее, словно вопрос его озадачил.

— Твой отец обещал мне, — сказал он.

На северном небе появилось черное облачное пятно, обещавшее к вечеру еще одну грозу. «Пейре говорит о браке так, будто все уже решено». Она попыталась представить себе целую жизнь рядом с ним, и не смогла. Но что еще ей оставалось? Не могла же она вечно жить под отцовской крышей. Она услышала далекий раскат грома. Может, до этого и не дойдет; может, у судьбы иные планы. Она поняла, что они остановились у фонтана, где в нее ударила молния. На камне остались свежие следы ожогов. Кроме этого, все было как всегда.

— Вот уже три года я работаю на твоего отца без платы, чтобы изучить ремесло, — говорил он ей. — Следующий год будет моим последним в подмастерьях, гильдия сделает меня каменщиком, и у меня будет свой собственный знак. Я начну работать на себя, строить дома для богатых бюргеров. Ты не пожалеешь, что вышла за меня. — Когда она не ответила, он добавил: — Я смотрел на тебя с той самой минуты, как увидел. Для меня никогда не было никого, кроме тебя.

Его слова застали ее врасплох. Она не нашлась, что ответить.

— Ты и не знала?

Она покачала головой.

— Я и сам чуть не помер, когда увидел, что с тобой сталось. Вышел из церкви, а там твой отец держит тебя на руках, словно младенца, а ты белая как полотно, и голова, и руки-ноги безвольно повисли, точно ты мертвая.

— Я ничего этого не помню.

— А след остался? Моя мать говорит, видела одного человека, которого вот так же ударило. У него был след, где она вошла, и еще один — где вышла. Но он, правда, умер.

Она знала про того человека; как раз прошлым летом еще один паломник из Гаскони так же удостоился божьего внимания во время бури, и от того несчастного остались лишь сандалии да горстка пепла.

— Нет, следа не было.

— Может, она ударила рядом с тобой. Я слышал, так бывает.

По его лицу она поняла, что, хоть он и был к ней расположен, но в то же время и побаивался ее. Несомненно, он слышал слухи. Некоторые всегда считали ее странной. Она даже удивилась, что такой прямой и простой малый, как он, вообще ее захотел.

— Он сказал, ты говорила бессвязно, будто с духами да призраками.

— Раз он так говорит, значит, так и было. Я ничего не помню до самого утра.

— Что ж, я рад, что ты снова здорова, потому что не знаю, что бы я делал, если бы с тобой что-то случилось.

«Ну вот, — подумала она, — он высказался и теперь ждет, что я этому обрадуюсь». И почему бы и нет? Он крепкий и сильный малый, во многом похож на ее отца — работящий и добродушный. О чем еще мечтать?

У церкви Сен-Этьен проповедовал какой-то монах, громогласно отчитывая добрых жителей Тулузы за неверность Риму и живописуя им муки ада. На нем было белое одеяние пьемонтцев, а поверх — черный плащ августинских каноников. Это выдавало в нем одного из учеников Доминика Гусмана, испанского монаха, при одном упоминании имени которого