Стигматы - Колин Фалконер Страница 26

— Es vertat? — сказала она, поравнявшись с ними. — Это правда?

— Что правда? — прорычал Ансельм.

— Отец Марти говорит, вы исцелили ему ногу.

Ансельм остановился и уставился на нее, затем на Фабрицию.

— Что это? — спросил он Элионору.

Та пожала плечами.

— Я ничего об этом не знаю.

— Он сказал, она положила руку ему на бедро, — сказала Менгарда. — Там была язва, она была там несколько месяцев, с каждым днем становилась все больше. А на следующее утро исчезла.

Фабриция гадала, верить ли ей. Не очередной ли это слух отца Марти, пущенный, чтобы ее погубить? А как же их уговор? «Наш маленький секрет?» Неужели это правда, неужели у нее есть какая-то особая магия? Нет, это наверняка просто какая-то игра, которую он все еще вел с ней.

Фабриция посмотрела на Ансельма и Элионору.

— Простите.

— За что именно ты просишь прощения? Правда ли то, что она говорит? — спросил Ансельм.

Она не знала, как ответить. Она не рассказала им о его визите, потому что не хотела, чтобы отец ввязался в конфликт с Марти, чтобы их из-за нее выгнали из еще одного города. И потом, что было рассказывать?

— Я ничего не делала, — сказала она.

— А он говорит другое, — прокаркала Менгарда. — Он всем другое рассказывает! — Это было сказано со злобой, и так и было задумано. Неужели Менгарда так его ревновала, неужели она и вправду думала, что Фабриция положила бы руку на бедро этого дьявола по собственному желанию?

Менгарда повернулась и побежала обратно вниз по холму, по грязи. Ансельм натянул капюшон на лицо. «Другой мужчина, — подумала она, — другой отец, избил бы ее до синяков. Она снова его опозорила. Только Иисус творил чудеса, а не дочь каменотеса».

Приблизился еще один житель деревни. Это был Бернарт. Он упал перед ней на колени. Бедный простак, он и вправду поверил в то, что ему наговорили, будто она вернула его к жизни.

— Пожалуйста, не надо, — пробормотала она, но он ее не услышал, а если бы и услышал, было уже поздно.

— Благослови вас Бог, — сказал он и положил к ее ногам двух освежеванных кроликов и трех жаворонков.

— Что это? — спросил Ансельм. — Нам не нужна ничья милостыня.

— Это моя благодарность вашей дочери за то, что она вернула меня к жизни, — сказал Бернарт и тоже поспешил прочь; теперь за ним не гнались мальчишки, не дразнили за кривую спину или хромоту. Он был их чудом, и они почитали его как святыню.

Элионора подняла корзину и побрела вверх по холму. Фабриция и Ансельм последовали за ней. Элионора не проронила ни слова, пока они не дошли до своего дома, и там лишь сказала:

— Покормишь свинью? — И вошла внутрь. Обычно они кормили свинью вместе. Но теперь Фабриция была изгнанницей, так что ей лучше было привыкать делать все одной.

XXV

Еще одно мерзкое утро: ложная весна, что стояла несколько недель назад, сменилась проливным дождем. Тучи спустились с гор, и целыми днями не было видно ни неба вверху, ни долины внизу.

Дождь лил так, будто наступал конец света, и многолюдные улочки Сен-Ибара превратились в бурую грязевую кашу. Свинья жалко жалась под навесом, а с крыши замка ручьями стекала дождевая вода. Мостарда не отходил от огня.

Фабриция услышала, как Ансельм спустился по лестнице из сольера, надел сапоги и тяжелый кожаный плащ, чтобы укрыться от худшего дождя. Он распахнул дверь, и она ждала хлопка, когда он закроет ее за собой, потому что в такие сырые утра дерево разбухало, и закрыть ее было трудно.

Пора вставать и разжигать огонь. Порыв ветра затрепал промасленную ткань на окне и завыл под дверью. Она закуталась в меха, оттягивая еще немного времени под теплыми медвежьими шкурами.

Ансельм вернулся в дом, протопал по полу и отдернул тяжелую занавеску, отделявшую ее кровать от кухни.

Было еще темно, и его лица было не разглядеть, но по голосу она поняла, что случилось что-то очень неладное.

— Одевайся, — сказал он. — Тебе лучше пойти и посмотреть.

Фабриция быстро оделась. Ансельм зажег масляную лампу и подошел к двери. Элионора тоже уже проснулась; она слышала, как та двигается в сольере.

— Что такое, папа?

— Сама посмотри, — сказал он.

Он распахнул дверь.

Казалось, полдеревни собралось в переулке. Некоторые несли масляные лампы, и этих она узнала: мать портного, та, что была слепа, опираясь на руку сына; мужчина из соседней деревни, которого она знала лишь как Пейре, с семьей на ослиной повозке; сын Понса с его иссохшей ногой; сапожник по имени Симон, тот, с родимым пятном цвета шелковицы, покрывавшим половину его лица.

Когда они увидели ее, пронесся ропот предвкушения. Несколько человек окликнули ее. Они начали надвигаться, и Ансельм захлопнул дверь.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

Элионора спустилась по лестнице и схватила Ансельма за руку.

— Что происходит?

— Наша дочь знаменита.

— О чем ты говоришь?

— Каждый калека и несчастный во всем Фуа разбил лагерь у нашей двери. Они думают, что наша Фабриция может творить чудеса.

Масляная лампа отбрасывала на стены безумные тени.

— Что мне делать? — спросила Фабриция.

Ансельм перекрестился. Он посмотрел на жену.

— Ну?

— Прошу, мама, я не могу им помочь. Смотри, я даже свои раны исцелить не могу! — Она протянула руки.

— Ты здесь что-то заварила, — сказал он, — и я не знаю, чем это кончится.

— Возложи на них руки, если они этого хотят, — сказала Элионора мягче. — Что еще ты можешь сделать? Если мы их прогоним, они будут лишь преследовать тебя по всей деревне.

— Скажи мне только одно, — сказал Ансельм. — Что случилось между тобой и отцом Марти?

— Он пришел сюда однажды утром, в наш дом, когда мама была на рынке. Я думала, он хотел… ну, ты знаешь, что я хочу сказать. Вместо этого он показал мне язву на ноге и сказал, что я должна его исцелить.

— Теперь этот дьявол рассказал