Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский Страница 18

Терского берега на первые… десять миль от него, отнимать от показаний компаса полградуса. А после мыса Святой Нос, при подходе к горлу Белого моря… там и течение сильнее, и донные отложения иные. Там поправка другая. Минус три четверти градуса. Иначе вынесет на мель у Никольского устья или собьешься с фарватера к Мудьюгу.

Он выдохнул и снова откинул голову на стену, чувствуя, как от этого неожиданного умственного напряжения в висках застучало с новой силой. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Пётр по-прежнему не двигался, его лицо оставалось каменной маской. Прошла целая вечность. Денис во сне уже начал думать, что всё это – галлюцинация, порождение бреда и боли. Изматывающей его боли.

Наконец государь повернулся. Не к Денису, а к какому-то другому человеку в маске, который всё это время стоял в тени у двери, подобострастно сложив руки на животе. Это был не писарь Тайной канцелярии, и не сухопарый следователь. В позе и взгляде этого человека Денис видел лишь почтительный, подобострастный страх.

– Андрей Иванович, – раздался спокойный голос Петра. – Вы слышали?

– Так точно, ваше императорское величество, – тотчас откликнулся человек в маске, делая шаг вперед и склоняясь в низком поклоне.

– Этот мичман невиновен в том, в чем его обвиняют, – Пётр говорил четко, отчеканивая каждое слово, как указ. – Его сознание работает в категориях математики, механики и навигации. Он мыслит, как инженер, как штурман. Не как колдун и не как отравитель. Он был использован. Он – пешка, которую вывели на поле. А мне… – царь снова обернулся, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, упал на Дениса. В глубине его глаз вспыхнула знакомая, хищная, почти радостная искра человека, нашедшего, наконец, нужный инструмент для сложной работы. – А мне сейчас как раз требуется такая пешка. Которая, при должном руководстве, может превратиться в ладью.

Он снова обратился к человеку в маске, и голос его стал властным, повелительным.

– Немедленно прекратить все допросы!

– Так точно, ваше величество! Сию минуту все будет исполнено! – все засуетились, а человек в маске растворился в воздухе, кланяясь.

Пётр в последний раз окинул взглядом Дениса, лежащего на табурете, полуживого. В его взгляде не было ни жалости, ни сострадания. Было лишь холодное, деловое удовлетворение от того, что нужная деталь найдена.

– Жди, Калмыков, – бросил он на прощание и, не дожидаясь ответа, резко развернулся и тяжелыми, уверенными шагами вышел из камеры. Его гулкие шаги постепенно затихли в коридоре. Остался только шум в ушах от ударов сердца в груди.

Боль, унижение, страх – все еще никуда не делось. Но над этим всем теперь висело одно-единственное, невероятное слово, произнесенное царем: «невиновен». И другое, еще более невероятное: «полезен».

Проснувшись, Денис ещё долго лежал, пытаясь выгнать из своих мыслей отголоски сна, утирая пот с лица.

Глава 9

А наяву та встреча Калмыкова с царём была короче и прозаичнее. После неё действительно была неделя тишины, горячей пищи, редких мазей на раны и долгого отдыха в маленькой, чистой, но все равно похожей на каземат комнатке в одном из флигелей здания Тайной канцелярии. Окно в ней было настоящее, с запотевшими стеклами, и через него Денис мог видеть кусочек грязной петербургской улицы, по которой сновали извозчики и солдаты. Служители теперь обращались с ним не как с узником, а как с неудобным, но важным постояльцем – молчаливо, без угроз, принося еду и унося ночной горшок.

Он не знал, что происходило снаружи, но чувствовал – Петровская машина провернулась. Его не допрашивали, не пугали. Ему дали время. И за это время тело, молодое и крепкое, начало понемногу затягивать раны, а разум – потихоньку выходить из состояния ошеломленного ужаса. Боль стала привычным, глухим фоном, и на первый план вышло иное – ледяное, ясное осознание своего положения и тревожное ожидание того, что последует за царским «полезен».

В назначенный день и час к нему вошли два служителя в серых кафтанах.

– Собирайтесь. Вас ждут.

Ему вернули его старый морской мундир, но не тот, в котором арестовывали, а другой, поношенный, но чистый и выглаженный. На лице еще синели и желтели следы побоев, но теперь он мог ходить без посторонней помощи, но каждое движение отдавалось ноющей ломотой в суставах. Его провели окружным путём, минуя главный вход, через боковую калитку, где во дворе, запряженная парой некрупных, но крепких лошадей, стояла закрытая карета без гербов. Калмыкова усадили внутрь, и карета тронулась, мягко покачиваясь на неровностях.

Они ехали недолго. Вскоре карета остановилась, дверцу открыли, и Денис, выйдя, очутился в небольшом, замкнутом дворике, вымощенном булыжником. Перед ним был не парадный фасад, а скромный боковой вход в невысокое каменное здание – один из флигелей Летнего дворца, петровской резиденции в саду, еще не успевшей обрасти пышностью более поздних времен. Дверь открыл пожилой слуга в простой ливрее, молча кивнувший следовать за ним. Дениса провели по узким, чистым, пахнущим воском и свежей хвоей коридорам. Они остановились перед дверью из темного дуба.

Слуга постучал, приоткрыл дверь и отступил в сторону.

– Войдите.

Денис переступил порог. Комната, в которую он вошел, была невелика и поражала своей аскетичностью, почти монашеской простотой. Здесь не было ни золоченой лепнины, ни роскошных гобеленов, ни блеска паркета. Пол был устлан простыми дубовыми плахами, темными от времени. Стены, выкрашенные темно-зеленой краской, были сплошь заставлены шкафами и полками из некрашеного дерева, доверху забитыми книгами в кожаных переплетах, рулонами карт, ящиками с инструментами. Посреди комнаты стоял огромный, грубо сколоченный письменный стол, похожий на верстак. Он был завален бумагами государственной важности, чертежами кораблей, механическими моделями, циркулями, кронциркулями, разобранными часами, образцами пород дерева и металлов. В воздухе витал сложный букет запахов: восковой политуры, стружки, старой бумаги, крепкого табака и щелочного мыла. Это был не тронный зал императора, а мастерская, кабинет пытливого инженера-самоучки, одержимого знанием.

Пётр стоял спиной у высокого окна, глядя на туманную панораму Невы и противоположного берега, где высились леса и уже виднелись стены строящегося огромного здания – будущего монастыря. Он был в простой холщовой рубахе навыпуск и поношенных бархатных шароварах, на ногах – стоптанные туфли. Руки, заложенные за спину, были напряжены. Царь казался погруженным в тяжелые думы.

Услышав шаги, он не обернулся, лишь слегка повернул голову.

– Ну что, калмык, – раздался его громоподобный, узнаваемый голос. – Отошел от гостеприимства моих слуг из Тайного приказа?