Принцесса Целльская - Виктория Холт Страница 17

— Уверен, тебе хватит ума позаботиться об этом.

Элеонора посмотрела на старого отца. Она прекрасно знала, что будет значить для него, если она примет это приглашение и выйдет за Георга Вильгельма. Первым делом Георг Вильгельм назначит маркизу пенсию. Он сам говорил об этом, и она верила, что он сдержит обещания.

Она взглянула на Анжелику — такую веселую и хорошенькую. Какой у нее шанс заключить выгодный брак, будучи дочерью обедневшего француза — пусть и аристократа, пусть французская знать и стоит так же высоко, как немецкие принцы, а зачастую и превосходит их в культуре и цивилизованности! Не то чтобы она хотела критиковать своего немецкого принца; его отсутствие научило ее тому, как несчастна она будет без него.

Семья подталкивала ее, но настойчивее всего были ее собственные желания.

— Я пойду к принцессе, — сказала она. — Она была так добра к нам, ее совет поможет мне решиться.

Принцесса приняла ее с радостью; она прочла письмо Софии.

— Моя дорогая Элеонора, — воскликнула она, — конечно же, ты должна ехать в Оснабрюк. Это письмо означает, что герцогиня София принимает тебя — а если так, то примет и любой немец. Тебе говорят, что, хотя ты и не можешь быть его законной супругой из-за контрактов, препятствующих его браку, во всех остальных отношениях с тобой будут обращаться как с женой.

— Вы… вы почти убедили меня.

Принцесса рассмеялась.

— Моя дорогая фрейлина. Ты же знаешь, что уже всё решила. Ты любишь этого мужчину. Не бойся любви, дитя мое.

Элеонора торжественно вернулась в жилище отца. Маркиз и Анжелика выжидающе смотрели на нее.

— Я сейчас же напишу герцогине Софии, — сказала она. — А теперь… я пойду готовиться к поездке в Оснабрюк.

Лицо маркиза смягчилось. Анжелика бросилась к сестре.

— О, Элеонора… как же мы будем скучать по тебе!

— Ты, Анжелика, не будешь. Мне окажут все почести. А значит, мне нужна собственная фрейлина. Кто лучше подойдет на эту роль, чем моя родная сестра?

Анжелика разрыдалась от счастья, и, взглянув на отца, Элеонора увидела, что и он плачет.

Слезы радости! Слезы облегчения! Элеонора и сама готова была расплакаться. Решение принято. «Я больше никогда не расстанусь с ним, пока я жива», — подумала она.

Георг Вильгельм стоял рядом с герцогиней Софией у подножия парадной лестницы в замке Ибург; глаза его сияли от удовольствия и волнения. Она казалась еще прекраснее, чем в Бреде; в ее красивых темных глазах читалась безмятежность, и, встретившись с ним взглядом, он понял без тени сомнения: она любит его по-настоящему.

«Это самый счастливый миг в моей жизни», — подумал он; и тут же добавил: «Он был бы еще счастливее, если бы я принимал ее в Целле, если бы мог предложить ей настоящий брак».

Но она наконец пришла к нему — и он был благодарен. Он поклялся себе, что посвятит остаток дней тому, чтобы сделать ее настолько счастливой, дабы она не замечала того, чего лишена.

Приятная улыбка Софии скрывала злобу. «О да, — думала она, — она красива. Пожалуй, я не видела женщины красивее. Если бы ее предложили ему с самого начала, он бы ни за что не уступил ее брату».

— Добро пожаловать в Оснабрюк, мадемуазель д'Ольбрёз, — сказала София на хорошем французском.

Элеонора грациозно присела в реверансе. «Все, что она делает, она делает безупречно», — подумал Георг Вильгельм.

«Высокомерная штучка, несмотря на хорошие манеры, — думала София. — Ну что ж, мадемуазель, теперь вы здесь, и вам придется узнать свое место. Изысканные французские манеры не произведут на меня такого впечатления, как на моего одурманенного деверя».

Георг Вильгельм взял Элеонору за руки и обнял на глазах у всех, и София заметила, что эта сцена растрогала присутствующих. Весь мир любит влюбленных — кроме Софии и Эрнста Августа. А красота и обаяние, какими обладала эта француженка, всегда вызывали интерес и симпатию — если, конечно, не имели обратного действия, пробуждая зависть.

Элеонора представила Анжелику Софии; та улыбнулась юной девушке и сказала, что рада, что она сопровождала сестру в Оснабрюк. А теперь она заберет Элеонору в свои покои, чтобы немного поговорить наедине, прежде чем проводить гостью в приготовленные для нее апартаменты.

В личных покоях Софии подали кофе и соленое печенье. Такой интимный tête-à-tête был честью, которую София оказывала лишь друзьям. Это был знак — как позже объяснил Элеоноре Георг Вильгельм, — что она пришлась Софии по душе, и герцогиня хотела, чтобы все в замке знали об этом.

Позже Элеонору проводили в ее покои, где ее уже ждала Анжелика. Оставшись наедине, Анжелика присела на кровать и рассмеялась.

— О, Элеонора, — воскликнула она, — я так рада, что мы приехали. Эти немцы… такие толстые… такие медлительные. Георг Вильгельм совсем не похож на них. Он другой. Но они мне нравятся, сестра. Я так рада, что мы здесь.

Элеонора улыбнулась восторженности сестры. Она тоже была рада, что они приехали.

То были счастливые дни. Георг Вильгельм катался с ней верхом по окрестностям, гулял в дворцовых садах, и они без умолку говорили о будущем.

С церемонией решили не медлить; Георг Вильгельм объявил, что она должна пройти как обычное венчание. Он заставлял переписывать документы снова и снова, пока они не устроили его, а затем показал их Элеоноре.

— Я хочу, чтобы весь мир знал: единственная причина, по которой этот брак не является настоящим во всех смыслах, — это моя клятва не жениться.

Ей это льстило, но она была глубоко влюблена, и порой ей хотелось покончить с документами и церемониями и просто уехать с любимым.

София очень помогала в те дни, часто приглашая Элеонору к себе на кофе с соленым печеньем. Она расспрашивала о Франции и детстве гостьи, а сама рассказывала об Англии… стране, где никогда не бывала, но к которой, как она уверяла Элеонору, принадлежала больше, чем к любой другой. Она свободно говорила по-английски. Ее французский был хорош, но английский — еще лучше.

— Моя мать была англичанкой… английской принцессой, прежде чем стать королевой Богемии. Это у меня в крови… это сродство с Англией. А когда кровь королевская…

Порой Элеонора подозревала, что София пытается подчеркнуть разницу между ними. Но потом решала, что ошибается, а преданность Георга Вильгельма заставляла ее забыть обо всем остальном.

Эрнст Август настоял на том,