Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт Страница 163

Поэтому мы не должны удивляться тому, что при всей своей злости на «поколение Освенцима», молодые немцы шестидесятых на самом деле не были сильно обеспокоены еврейским Холокостом. Как и их родителям, им было тяжело обсуждать «еврейский вопрос». Они предпочитали заместить его академическим курсом «Теория фашизма», скрывая расистское измерение нацизма и вместо этого подчеркивая его связи с капиталистическим производством и имперской властью – и следовательно, с Вашингтоном и Бонном. Настоящим «репрессивным государственным аппаратом» были имперские лакеи в Бонне, их жертвами – те, кто выступали против войны Америки во Вьетнаме. В этой своеобразной логике популистский, низкобюджетный таблоид Bild Zeitung с его уничтожающей критикой студенческой политики был возрожденным Der Stürmer; студенты – новыми «евреями», а нацистские концентрационные лагеря – всего лишь удобной метафорой для преступлений империализма. Как гласил лозунг, начертанный на стенах Дахау в 1966 году группой радикалов: «Вьетнам – это Освенцим Америки».

Немецкие внепарламентские левые, таким образом, потеряли связь со своими корнями в антинацистском мейнстриме. Разгневанные на социал-демократическую партию Вилли Брандта за то, что она вошла в правящую коалицию с Кизингером, бывшие социал-демократические студенческие организации быстро переместились на периферию. Составляющие их секты были демонстративно более антизападными, чем движения 1960-х в других частях Европы, и намеренно приняли названия родом из третьего мира: маоисты, конечно, но также «индейцы», «мескалеро» и тому подобное. Этот антизападный акцент, в свою очередь, питал контркультуру, которая была осознанно экзотической и странной, даже по стандартам того времени.

В одном из отчетливо немецких вариантов культурной мешанины 1960-х секс и политика считались особенно тесно переплетенными. После Маркузе, Эриха Фромма, Вильгельма Райха и других немецких теоретиков XX века, создававших концепции сексуальных и политических репрессий, радикальные круги Германии (и Австрии, или, по крайней мере, Вены) воспевали наготу, свободную любовь и антиавторитарное воспитание детей. Широко обсуждаемые сексуальные неврозы Гитлера вольно использовались для объяснения нацизма. И снова в определенных кругах была проведена странная, леденящая кровь аналогия между еврейскими жертвами Гитлера и молодежью 1960-х годов, мучениками сексуально репрессивного режима своих родителей.

Маоистская микросекта «Коммуна 1», которая агрессивно пропагандировала сексуальную распущенность как освобождение, распространила в 1966 году свой автопортрет: семь обнаженных молодых мужчин и женщин, распластанных у стены. «Голые маоисты перед голой стеной» – так была подписана эта фотография, когда ее опубликовал Der Spiegel в июне 1967 года. Акцентированная нагота явно была призвана напомнить снимки беспомощных обнаженных тел из концлагерей. Смотрите, там говорилось: сначала были жертвы Гитлера, теперь – мятежно раздетые тела маоистских революционеров. Если немцы смогут взглянуть в глаза правде о наших телах, они смогут открыться и другим истинам.

«Идея» того, что подростковая распущенность заставит старшее поколение открыто говорить о сексе, а следом о Гитлере и обо всем остальном, спровоцировала лидера SDS Руди Дучке (в таких вопросах – обычного левого моралиста старого толка) осудить «коммунаров» как «невротиков». Каковыми они, без сомнения, и были. Но их агрессивно анахроничный нарциссизм, небрежно смешивавший массовые убийства и сексуальный эксгибиционизм с целью возбудить и шокировать буржуазию, не остался без последствий: один из членов «Коммуны 1», который с гордостью заявлял, что его оргазм имеет бо́льшее революционное значение, чем Вьетнам, снова всплывет в 1970-х годах в партизанском тренировочном лагере на Ближнем Востоке[441]. Путь от самоудовлетворения к насилию был в Германии даже короче, чем где-либо еще.

В июне 1967 года на берлинской демонстрации против шаха Ирана полиция застрелила студента Бенно Онезорга. Дучке объявил смерть Онезорга «политическим убийством» и призвал к массовому ответу; несколько дней подряд 100 000 студентов выходили на демонстрации по всей Западной Германии. Юрген Хабермас, до сих пор известный критик властей Бонна, позже предупредил Дучке и его друзей об опасности игры с огнем. «Левый фашизм, – напомнил он лидеру SDS, – так же смертелен, как и правый». Те, кто вольно рассуждал о «скрытом насилии» и «репрессивной терпимости» мирного режима Бонна – и кто намеренно провоцировал власти на репрессии добровольными актами реального насилия, – не знали, что они делают.

В марте следующего года, когда радикальные студенческие лидеры неоднократно призывали к конфронтации с «режимом» Бонна, а правительство угрожало отомстить за насильственные провокации в Западном Берлине и других местах, Хабермас, к которому присоединились Грасс, Вальзер, Энценсбергер и Хоххут[442], снова требовал победы демократического здравого смысла, призывая студентов и правительство уважать республиканскую законность. В следующем месяце Дучке сам заплатил за насильственную поляризацию, которую он поощрял: был застрелен в Берлине неонацистским радикалом 11 апреля 1968 года. В последующие недели гнева только в Берлине были убиты два человека и четыреста ранены. Правительство Кизингера приняло чрезвычайные законы (384 голосами против 100, при поддержке многих социал-демократов), разрешающие Бонну управлять с помощью указов, если это необходимо. Широко распространились опасения, что Боннская республика находится на грани краха, как Веймар всего 35 лет назад.

Все более радикальные маргинальные секты немецкой студенческой политики – K-Gruppen, Autonome, радикалы из SDS – считались «марксистскими», обычно «марксистско-ленинскими» (т. е. маоистскими). Многие из них тайно финансировались из Восточной Германии или Москвы, хотя в то время об этом мало кто знал. Действительно, в Германии, как и везде, «новые левые» держались на расстоянии от официального коммунизма – который в Западной Германии в любом случае был политически нерелевантным. Но, как и многие западногерманские левые (и не только левые), радикалы имели неоднозначные отношения с Германской Демократической Республикой на востоке.

Довольно многие из них родились на территории, которая позже стала ГДР, или в других частях Восточной Европы, откуда были изгнаны их этнические немецкие семьи: Восточная Пруссия, Польша, Чехословакия. Возможно, ностальгия их родителей по немецкому прошлому бессознательно отражалась в их собственных мечтах об альтернативной, лучшей Германии на востоке. Восточная Германия, несмотря на свой репрессивный, цензурный авторитаризм (или благодаря ему?), имела особую привлекательность для ярых молодых радикалов: она была всем, чем не был Бонн, и она не притворялась.

Таким образом, ненависть радикалов к «лицемерию» Федеративной Республики сделала их особенно восприимчивыми к заявлениям коммунистов Восточной Германии о том, что они взглянули в глаза немецкой истории и очистили свою Германию от фашистского прошлого. Более того, антикоммунизм, который связал Западную Германию с Атлантическим альянсом и стал ее главной политической доктриной, сам по себе был целью для новых левых, особенно в годы войны во Вьетнаме, и помогал объяснить их анти-антикоммунизм. Акцент на преступлениях коммунизма стал в их глазах всего лишь отвлечением от преступлений капитализма. Коммунисты, как выразился Даниэль Кон-Бендит в Париже, могли быть «сталинскими негодяями», но либеральные демократы были не лучше.