Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 148

регулярного созыва соборов мог высказаться вернувшийся в 1619 г. из польского плена патриарх Филарет – отец государя. У него было время понять, до какой степени власть короля ограничена сеймом, и он хотел избежать подобных проблем при правлении своего сына [Ковалевский б. г.: 54].

1148

 Черепнин 2015: 230, 244.

1149

 Андреев 2006: 122.

1150

 Новик 1905: 46.

1151

 Черепнин 2015: 235.

1152

 Там же: 268.

1153

 Андреев 2006: 125.

1154

 Черепнин 2015: 250–251.

1155

 Соловьев 1995: 328.

1156

 Седов 2006: 51.

1157

 Новик 1905: 5.

1158

 Носков 1906: 44–45.

1159

 Аксаков 2020: 67.

1160

 Аксаков 1889б: 283.

1161

 Аксаков 1989а: 147.

1162

 Figes 2002: xxxi.

1163

 Сергеевич 1910: 214.

1164

В революционное время, когда возродилась идея народного представительства, в публицистике можно было встретить совсем странные представления о Земских соборах: «…сознание русских людей XVI и особенно XVII в. было таково, что Царь не может разойтись с волею всего народа, представленного на соборе» [Шершеневич 1905: 15]. Проблема такого рода мифологизации истории даже не в том, что автор предлагает совершенно бездоказательное утверждение о безусловно авторитетном для монарха сознании русских людей, а, скорее, в том, что он полагает, будто могла существовать воля всего народа, а не отдельных групп, чьи интересы сталкивались между собой. Не менее курьезно выглядят конструкции современных российских пропагандистов, говорящих о добровольном подчинении народа власти, якобы существовавшем при самодержавии на Руси в отличие от абсолютизма в Европе [Сергейцев, Куликов, Мостовой 2020: 75]. И совсем странно выглядят концепции, вписывающие Земские соборы в якобы существовавшую у нас до Петра теократическую систему управления Россией [Асонов, Ежов 2022: 78–79]. Их авторы вообще не замечают как относительно кратковременную историю соборов, так и их связь с конкретными обстоятельствами, то повышавшими, то снижавшими их значение.

1165

 Тихомиров 1958: 8.

1166

 Хорошкевич 2010: 147.

1167

 Олеарий 1986: 354.

1168

 Там же: 356.

1169

 Poe 2003: 52–53.

1170

 Сергеевич 1910: 223–236.

1171

 Стендаль 1978: 280.

1172

 Кром 2018: 157–158.

1173

Иммануил Валлерстайн в своем выдающемся труде показал, сколь разными оказывались европейские страны в зависимости от объективных обстоятельств, но он, думается, все же в конечном итоге упростил картину, поскольку считал, что все процессы, определявшие формирование модерного государства, «были тесно связаны с ролью того или иного региона в разделении труда внутри мира-экономики» [Валлерстайн 2015: 190]. Но, скажем, у Пруссии и Польши было схожее место в системе разделения труда XVI–XVII вв., а вот пути формирования государства, роль монарха и парламента, военная организация существенно разошлись, поскольку различия исторического пути (вплоть до случайностей) вносили коррективы во влияние «жестких экономических структур».

1174

 Лисейцев 2020: 149–150.

1175

 Миронов 2014: 336–338.

1176

 Андерсон 2010: 48–49.

1177

Александр Янов – один из лучших отечественных историков с очень трезвым взглядом на Россию, – взявшись описать эти культурные ограничители, сразу ощутил затруднение и усомнился в своей способности «описать их столь же рельефно, как остальные» [Янов 2020: 175–176]. И впрямь, «культурные ограничители», на мой взгляд, от него ускользнули: в данном месте Александр Львович оказался значительно менее убедителен, чем в ключевых местах своих фундаментальных трудов. Вместо того чтобы рассматривать реальное соотношение сил групп интересов, борющихся за ограничение власти в разных странах, Янов «развел» Россию и Запад в разные стороны (как делали всегда его оппоненты), утверждая, будто «там» подданные боролись с деспотами, тогда как «здесь» «признавали за ними право контролировать детали их частной жизни» [там же: 176].

1178

 Заостровцев 2020: 164.

1179

 Андерсон 2010: 27.

1180

 Кареев 2009: 99–100.

1181

 Андерсон 2010: 48.

1182

 Гроций 1994: 71–72.

1183

 Пирсон 2020: 289–292.

1184

 Акройд 2021: 160.

1185

 Там же: 242–243.

1186

 Дмитриева 2021: 805.

1187

 Акройд 2021: 179, 202, 207, 214, 241.

1188

 Kelsey 2017: 1080.

1189

 Акройд 2021: 412.

1190

 Гроций 1994: 128.

1191

 Акройд 2021: 557.

1192

Людовик XIV вообще был для Карла II образцом, поскольку в его хорошо налаженном «хозяйстве» не было проблем, с которыми сталкивался английский король. Подавление всяческого сопротивления в годы Фронды привело к однозначной трактовке закона. Французский монарх (как в свое время наш Иван Грозный) был «убежден в божественном характере данной ему власти. Хранитель власти сакральной, король не должен подчиняться какой-либо иной, земной и преходящей власти. Первое следствие теории божественного права – абсолютная покорность, которую должен проявлять народ по отношению к королевской власти. Неподчинение есть святотатство. Наместник Бога на земле, правитель обладает врожденным чувством всеобщего блага. Его интересы совпадают с интересами государства. Его отношение к обществу схоже с отношением отца к своим детям» [Птифис 2008: 92]. Конечно, бывают и плохие короли, которых можно назвать деспотами. Но Людовик-то считал себя идеалом монарха. И пусть только кто-то попробует с этим не согласиться!