Возвращение ронина - Дейл Фурутани Страница 14

— Это что, боги построили?

ГЛАВА 7

До самых облаков

Возносится цитадель.

Замок Осака!

Предание гласит, что Дзимму, первый император Японии и прямой потомок богини Солнца Аматэрасу Омиками, вошел в залив Осака и высадился у реки Йодо. Это место, названное Нанива, воспето бесчисленными японскими поэтами. Город, основанный там, где сошел на берег Дзимму, стал Осакой.

Осака означает «большой склон» или «длинный склон». Земля вокруг города действительно спускается с окрестных холмов, но для здешних мест более характерны реки и каналы. Занимая стратегически важное положение, город Осака был слишком значим, чтобы оставаться захолустьем или просто поэтическим образом. Он вырос и превратился в мощный торговый, религиозный и военный центр.

Со временем военные и религиозные устремления Осаки слились в одно из самых диковинных явлений — воинствующую буддийскую секту Икко-икки. Монахи Икко-икки, забыв, что в основе буддизма лежит сострадание, добивались своего силой оружия, прикрываясь мантией религии и полагаясь на острие клинка.

По мере роста могущества Икко-икки росло и их высокомерие. Они бросили вызов Оде Нобунаге, самому безжалостному из тех, кто стремился объединить Японию. Это была ошибка. Несмотря на боевую мощь Икко-икки, Нобунага проявил упорство и в конце концов уничтожил их.

Но даже после полного разгрома секты столь важный город, как Осака, не мог оставаться беззащитным и заброшенным. Нобунага знал, что этот город необходим для его планов по завоеванию и объединению всей Японии. К несчастью, Нобунага был убит одним из своих вассалов, и судьба страны повисла в воздухе.

Тоётоми Хидэёси, вассал Нобунаги, поспешил стать мстителем за своего покойного господина. Хидэёси был редчайшим из людей — совершенно уникальным. Хитростью, упорным трудом, убеждением и, когда было нужно, войной, Хидэёси захватил власть после смерти Нобунаги.

Хидэёси решил, что Осака — идеальное место для замка. Но это должен был быть не просто замок, а символ власти, богатства и величия Хидэёси. Одним словом, Осака-дзё должен был стать величайшим замком в Японии.

Окружность Осака-дзё превышала три ри (двенадцать километров), и этот огромный замковый комплекс раскинулся на земле, с трех сторон защищенной слиянием рек. Несмотря на свою тягу к пышности, Хидэёси был слишком хорошим полководцем, чтобы не настоять на том, чтобы Осака-дзё выполнял и свою военную функцию. Для этого в поразительно короткие сроки он возвел исполинскую крепость. Ряд за рядом спускались по склону холма к самой воде массивные стены, укрепленные строения и хитроумные оборонительные редуты. Хотя замок и состоял из множества зданий, их расположение было подогнано друг к другу, словно сложные соединения, выточенные рукой мастера-плотника.

К главным воротам замка вел мост через ров. За ним открывалась широкая зона поражения, требующая долгого пути по кругу, чтобы наконец войти в следующее кольцо укреплений. Там штурм приходилось начинать заново. Над всем этим комплексом, подобно скалистой горе, возвышалась главная башня замка.

Венчал славу Осака-дзё его донжон — огромная башня, возвышавшаяся на шесть этажей над каменным основанием, под которым были скрыты еще два уровня. Рядом с донжоном располагался большой дворцовый комплекс, надежно защищенный собственным кольцом стен и внутренних дворов. Донжон Осаки был украшен роскошной позолоченной фурнитурой и литьем, а также огромными росписями с изображением журавлей и тигров. Он был выкрашен в белый и черный цвета, и золотые фигуры животных резко выделялись на черной верхней части башни. Именно этот исполинский донжон, видневшийся в створе одной из прямых улиц Осаки, и показался Лягухе творением богов.

Вокруг замка раскинулся город Осака, где простолюдины и купцы толкались, стремясь урвать свою долю денег и товаров, что текли из залива Нанива в сторону Киото, Эдо и других городов. Ядро города было спланировано в китайском стиле, с прямоугольными кварталами и улицами, пересекающимися под прямым углом. Это разительно отличалось от новой столицы, Эдо, где улицы были намеренно проложены извилистыми, чтобы задержать и сбить с толку любого захватчика.

Хаями счел вопрос Лягухи о замке странным, но, впрочем, вся эта компания казалась ему странной. Конечно же, Осака-дзё был возведен трудами людей. Правда, человек, повелевший построить замок, Хидэёси, был исключительным, но уж точно не богом.

Мальчишку он списал со счетов как бака, дурака, и недоумевал, зачем ронин держит его при себе. Особой привязанности к мальчику ронин не выказывал, так что похоть, по мнению Хаями, причиной быть не могла. И все же ронин был с ним на диво терпелив, даже когда тот трещал без умолку, словно горная обезьяна.

В то время как мальчик не мог закрыть рта, девочка была не по-детски сдержанна и молчалива. Девочек учили быть тихими. Это считалось скромным и женственным. Но женщин-самураев учили также быть сильными и умелыми. Хаями почему-то чувствовал, что за молчанием девочки таилась глубокая печаль или тяжкое бремя. Это ощущение усиливали ее глаза, в которых светилась зрелость, куда большая, чем те девять или десять лет, что можно было дать ей на вид. Он восхищался отвагой ее отца при Сэкигахаре и знал, что в недавней войне ее семья, как и многие другие, была уничтожена. Как она оказалась с этим ронином и докучливым мальчишкой, оставалось лишь гадать, но у Хаями не было ни малейшего желания копаться в ее прошлом.

И наконец, сам ронин. Человек одновременно омосирой и мидзукасий — занятный и трудный. Когда восемь самураев вознамерились отнять у него голову, он не стал звать на помощь. Вместо этого он отослал девочку подальше от опасности и, казалось, был готов сразиться со всеми восемью людьми Окубо. А девочка, по-видимому, по собственной воле догадалась прийти к Хаями и попросить о помощи.

Что это было со стороны ронина — глупость или невероятная храбрость? Хаями находил в этом и то, и другое. А может, так поступил человек, привыкший стоять на своих двоих и не желающий быть кому-то обязанным? С другой стороны, когда помощь была предложена, ронин принял ее совершенно естественно и с предельной небрежностью. Омосирой и мидзукасий.

А еще эта история, которую ронин поведал об Окубо-сама и Иэясу. Мог ли такой бродяга и впрямь убить господина Окубо? С чего бы новому сёгуну Иэясу тратить время на разговоры с ничтожным скитальцем, не говоря уже о том, чтобы запретить официальную вендетту против него? Неужели Иэясу и впрямь лишился за несколько недель услуг трех даймё, «великих имен»? Или это просто байка, которую ронин рассказывает, чтобы усыпить бдительность верных Хидэёри-сама и Ёдо-доно-сама, заставив их поверить, что новый сёгун ослаб? Не