Стигматы - Колин Фалконер Страница 12

Симон не знал, что сказать. Беседа уже выходила из-под его контроля. Пусть она и была всего лишь дочерью каменотеса, но язык у нее был острый, как нож палача.

Она снова опустила взгляд на пол.

— Простите, отец. Иногда мой язык слишком волен.

— Воистину. Мне уже совершенно ясно, что у вас нет ни одного из качеств, необходимых для монашеской жизни. Послушание и смирение — краеугольные камни Устава. Если вы не можете держать язык за зубами, я не вижу, какую службу вы могли бы сослужить Богу.

Почувствовав, что он снова овладел ситуацией, он согрел ноги у очага и рассказал ей истории об Августине и Бенедикте Нурсийском, чтобы показать, что влечет за собой истинная любовь к Богу. Он как раз подходил к теме мученичества святой Агнессы, когда она внезапно посмотрела ему прямо в лицо и сказала:

— У меня видения, отец. Я вижу то, чего не должна.

Словно она вылила ему на лицо ведро холодной воды. Она его совсем не слушала.

— Какого рода видения?

Она покачала головой.

— Я не могу вам этого сказать.

— Почему нет?

— Вы сочтете это кощунством.

— Об этом судить буду я.

Она уставилась в пол. Снаружи, стуча деревянными башмаками, прошли лудильщики, а священник, звеня ручным колокольчиком, призывал всех молиться за души усопших. Наконец она сказала:

— Я видела женщину, очень похожую на Богоматерь. Только я не думаю, что она настоящая.

Он смотрел, как огонь играет в ее волосах.

— То, что ты видишь вещи, Фабриция, не значит, что они существуют. Юные девушки твоего возраста, прежде чем они… выйдут замуж… славятся подобными фантазиями.

— То есть монах, или священник, или даже монахиня могут увидеть Бога и знать, что это правда, но если это юная девушка, то это своего рода безумие? Это вы хотите сказать, отец?

— Где ты видела подобное?

— Однажды, в Сен-Этьене, когда я молилась у ее святилища. Она сошла со своего пьедестала.

— Она двинулась?

— Да, отец.

Симон вздохнул, изображая снисходительность. Так вот источник ее мнимого благочестия?

— Вы придаете слишком много значения пустым полетам фантазии, Фабриция Беренжер.

— Вы так думаете, отец? — сказала она и посмотрела на него так прямо, что он отвел взгляд. Ему отчаянно хотелось дотронуться до нее.

— Ты должна исповедаться, — сказал он.

— Исповедаться? Разве я согрешила?

— Конечно, ты согрешила!

— Но я не властна над такими вещами.

— Это не имеет значения. В этой… фантазии… она говорила с тобой?

— Говорила. — Она подняла правую руку и положила ее на грудь. — Я чувствовала слова здесь, в своем сердце. — Его глаза проследили за восторженным движением ее пальцев от плеча к груди. Он представил себе фарфоровую мягкость ее груди под хрустящим льном, бледную жилку, питающую набухший бутон ее соска.

Ее кожа пахла бы лавандой и мускусом, а ниже ямочки на животе, видимый лишь в золотом луче солнца, что падал на ее кровать под вечер, был бы пушок тончайших рыже-золотых волос.

Ее спина, извилистая и тонкая, как извивающаяся змея, когда она скользит между его бедер…

Он вскочил на ноги, опрокинув на пол и табурет, и свою медовуху. Дьявол откинул голову и расхохотался. Фабриция испуганно уставилась на него.

— С тобой ничего не поделаешь! — крикнул он и, не сказав больше ни слова, выбежал из дома.

X

Симон знал, что ему больше никогда нельзя возвращаться в дом каменотеса — это было бы чистым безумием и навлекло бы беду. Но он должен был узнать, что Фабриция рассказала Ансельму о его визите, и однажды в церкви Сент-Антуан он подошел к нему под каким-то предлогом. Уходя, он сказал, словно бы между прочим:

— Ваша дочь больше не говорила вам о своем намерении принять Устав? — Он изобразил не более чем праздный интерес.

— Нет, отец, не говорила, хотя она была очень чем-то поглощена. Совсем сама не своя. Почти не разговаривает.

Что-то в глубине души заставило его испытать глубокое удовлетворение.

— Полагаю, я сумел на нее повлиять, — услышал он собственный голос. — Но мне нужно будет поговорить с ней еще раз.

— Конечно, отец. Когда?

— В это воскресенье, — сказал он и оставил каменотеса работать.

Он уходил, одновременно изумленный и потрясенный собственным поступком. «Я делаю это не для личной выгоды, — убеждал он себя, — не ищу власти над ней. Я устроил себе испытание, вот и все, как и было задумано Богом, и на этот раз я докажу свою стойкость. Я восторжествую над собственным плотским началом и приведу эту девушку к истинному пониманию себя, как того желает ее отец».

Вот и все.

*

Симон принял бормотание Ансельма, выражавшее почтение, и угрюмое приветствие его жены. Затем его и девушку снова оставили одних у огня, чтобы он мог продолжить ее наставление.

— Итак, Фабриция, ты обдумала наш последний разговор?

— Воистину, отец, я ни о чем другом и не думала.

— И ты молилась?

— Всем сердцем.

— Как и я — о том, как вернее наставить тебя в этом вопросе. У тебя были еще видения?

— Нет, отец.

— Это хорошо. Видения, подобные тем, что ты описываешь, могут быть чем угодно: тенью, скользнувшей по стене, или вспышкой солнечного света, на миг отразившегося в витраже. Воображение, подогретое великой любовью к Богу, которой, я уверен, ты обладаешь, склонно к таким фантазиям. Но пожизненное служение Святой Церкви — это преданность и дисциплина, а не смятение или экстаз. Жизнь по Уставу — не такая простая вещь, как ты можешь себе представить. И у тебя есть долг перед отцом.

— Но разве Церковь не учит, что мы должны чтить Бога превыше даже собственных родителей?

— Есть много способов чтить Бога. Для этого не обязательно уходить в аббатство. А твои обеты, если ты их примешь, обрекут тебя на жизнь в дисциплине, которую ты сейчас и представить не можешь. Легко дать обет, труднее его сдержать.

— Вы имеете в виду обет целомудрия?

Тут он покраснел и, смущенный ее прямотой, уставился в огонь.

— Ты молода. Не думаю, что ты до конца понимаешь, что значит целомудрие.

— Вы тоже молоды.

Симон встал и заходил по комнате.

— Мы все боремся со своей человеческой природой.

— Вы одолели