Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 111

бюрократического аппарата сохранялась проблема информирования народа о жестоком зрелище. По оценке зарубежного наблюдателя, когда казни «исполняются в одном конце города, о них не знают жители другого конца»[1398]. Но со временем «проблема» разрешилась. Когда в 1775 г. казнили Емельяна Пугачева, «бесчисленное множество народа столпилось на Болоте, где воздвигнут был высокий помост. <…> Кровли домов и лавок усеяны были людьми; низкая площадь и близкие улицы заставлены каретами и колясками»[1399]. А для полного «информирования» населения о случившемся сразу после казни «отрубленные члены четвертованных мятежников были разосланы по московским заставам»[1400]. Следует, правда, отметить, что при Елизавете Петровне казней не было, а при Екатерине II казнили редко, но кнутом могли засечь намертво[1401].

Если живых «неправильных» людей стремились максимально скрыть от глаз оставшихся, то мертвых, наоборот, выпячивали. Две, казалось бы, противоположных линии поведения властей служили на самом деле одному и тому же – достижению «общего блага». Ведь «малейший преступник – это потенциальный цареубийца. А цареубийца – поистине тотальный, абсолютный преступник, поскольку вместо того, чтобы покушаться на конкретное решение или волеизъявление монарха, как это делает заурядный правонарушитель, он посягает на сам принцип монаршей власти в виде физической личности государя»[1402]. По сути дела, преступник покушается даже не на монарха, а на общественное благо, на счастье и радость того самого народа, который сходится смотреть казнь. Ведь без монарха и обеспечиваемого им порядка не будет счастья, как следует из теории Гоббса и воззрений, характерных для Людовика XIV и других «просвещенных монархов». Отказаться от публичных казней можно было лишь в том случае, если сама теория рациональной организации общества ради народного счастья будет признана ошибочной. Но вплоть до середины XVIII в. она сохраняла свое значение.

«Пейзажа нет. А есть искусственные виды»

Помимо устранения «неправильных» людей, рационализм стремился к устранению «неправильных» поселений. Организующее начало вводилось для того, чтобы сделать грязные и хаотичные средневековые города более благоустроенными. В Бремене в 1656 г. и в Нюрнберге в 1658 г. появилось противопожарное оснащение. В Берлине стали заботиться о чистоте: с 1671 г. каждый крестьянин, приезжавший в город, должен был, уезжая, загрузить свою повозку скопившимся мусором. А в 1681 г. Великий курфюрст запретил держать в Берлине свиней[1403].

Но это все, конечно, были полумеры. Правильному городу требовалось стать в целом рационально организованным. Добиться такого результата было, конечно, сложно. Если человека с «кривыми» мыслями можно объявить безумцем и изолировать от общества, то старые города с кривыми улочками нельзя полностью разрушить и заменить городами новыми, выстроенными в соответствии с идеальным планом. Город мог трансформироваться лишь постепенно, по мере строительства новых кварталов. Тем не менее в XVII–XVIII вв. стали появляться отдельные города, выглядящие совершенно иначе, чем населенные пункты, сформировавшиеся в Средние века. Причем, в отличие от скромных «идеальных городов» Ренессанса[1404], практически не изменивших жизнь Европы, крупные города эпохи рационализма сыграли в развитии общества важнейшую роль.

Первый яркий пример – Амстердам. Небольшой голландский городок стал сильно увеличиваться в размерах в XVII в. благодаря успеху нидерландской революции и быстрому развитию международной морской торговли[1405]. Два этих фактора обусловили его победу в конкуренции с Антверпеном, Брюгге, Гентом, а также другими городами Фландрии и Брабанта. Вслед за ростом возможностей Амстердама стало расти и население этого города. Таким образом, большая часть его исторического центра оказалась выстроена в Новое время, причем по специально разработанному плану. Конечно, Амстердам не похож на идеальный город, представленный на схемах, появлявшихся еще в эпоху Ренессанса, но не похож он и на средневековый город с лабиринтом хаотично пересекающихся улочек. Он вполне рационально разрастается от центра полукружиями каналов и пересекающими их улицами. Если сравнить структуру «этого закругленного, как бы обнимающего свой центр города»[1406] со структурой Венеции или Брюгге (двух европейских городов, где также много каналов), то в Амстердаме не обнаружится никакой путаницы: все четко, ясно и гармонично.

Лондон тоже имел в конце XVII в. шанс стать городом типа Амстердама, поскольку в 1666 г. страшный пожар уничтожил почти все старые постройки английской столицы. Примерно 85% Сити выгорело дотла. Сто тысяч человек осталось без крова. Естественно, появились проекты восстановления Лондона по плану, соответствующему требованиям эпохи, – с широкими улицами, булыжными мостовыми и каменными домами, крытыми не соломой, а черепицей, чтобы подобные пожары не повторялись. Однако столкнулись разные интересы, и в целом возобладало мнение тех, кто стремился, не ожидая реализации великих планов, восстановить поскорее Лондон как важный европейский коммерческий центр. «Плановые начала» реализовались лишь в нормах, согласно которым должны были строиться крытые черепицей (не соломой) каменные дома нескольких стандартных типов, а ширина улиц должна была соответствовать их высоте. Но структура города в целом осталась прежней[1407]. Прежней осталась и антисанитария, вызванная лежащими на улицах экскрементами, удушающим серным дымом из труб и помоями, переливающимися из сточных канав в погреба и колодцы, где заражалась питьевая вода[1408].

Зато Санкт-Петербург, созданный с нуля[1409] в XVIII в., испытал на себе все «плюсы и минусы» твердой руки, ведущей строительство. Его ошибочно именуют иногда Северной Венецией, хотя правильнее было бы называть Восточным Амстердамом. В первые годы своего существования Петербург формировался стихийно и представлял собой лишь комплекс отдельных селений с кривыми улочками разной ширины[1410]. Если бы так продолжалось и дальше, он мог бы стать похожим на Венецию, но царь вскоре отказался от стихийности в застройке. Именно такой город, как Амстердам, хотел создать Петр I, никогда не бывавший в Италии, но обожавший Голландию[1411]. «Перед мысленным взором Петра вставали разноцветные фасады стоящих сплошной стеной домов милого его сердцу Амстердама», – полагает Евгений Анисимов[1412]. Скорее всего, так оно и было на самом деле. Как отмечал швед Ларс Юхан Эренмальм, описывая петровский Петербург, «ни один город за границей не понравился Петру так сильно», как Амстердам[1413]. Другой наблюдатель начала XVIII в. конкретнее указывает, чем же так привлекал русского царя знаменитый голландский город: Петру нравился тот план новой столицы, «который наиболее сходствовал с расположением знаменитого города Амстердама, особенно тем, что много было в нем каналов»[1414]. По словам Андрея Нартова, Петр говорил: «Если Бог продлит жизнь и здравие, Петербург будет другой Амстердам»[1415][1416]. И хотя ни долгой жизни, ни здравия Бог императору не дал, Петербург все же на манер голландского города обнимает собственный центр и