Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 106

первую очередь это оптимально, конечно, для армии, которая должна слушаться команд начальства и действовать в бою как один человек. Но не менее важна была одинаковость людей в гражданской жизни, поскольку от стандартного обывателя государство могло не ждать никаких угроз. Поэтому Левиафан занялся своеобразным «выравниванием» подданных, созданием такого идеального «Строителя рационализма», с которым у него будет мало хлопот.

«Проступок в самом широком смысле значения слова охватывает любой поступок, слово или желание, противоречащее истинному разуму»[1330]. Вот так: даже желание, которое власть сочтет неразумным, – это уже проступок. Уже вина. Мы бы сейчас, в XXI в., наверняка поспорили и разошлись во мнениях о том, кто имеет право говорить от имени истинного разума, но у Гоббса сомнений на этот счет не имелось. И тем более их не было у людей, обладавших силой для того, чтобы навязывать другим свои «единственно верные» представления об истинном разуме. Если случайный проступок можно простить, то умышленное (malum culpae, зло неблагоразумия) должно наказываться по закону[1331].

Итак, получается, что неблагоразумный человек совершает проступок, подлежащий наказанию. Неблагоразумие – это вина. Причем тот, кто неблагоразумно себя ведет при здоровом разуме, оказывается, по Гоббсу, более виновен, чем тот, кто придуривается из-за болезни. Подобные представления XVII в. наложились в Европе на трансформацию культуры позднего Средневековья, когда на смену отступающему страху смерти (о чем шла речь во второй главе) пришел страх безумия, представляющего собой «и насмешку, и угрозу, и головокружительную бессмыслицу мира, и смехотворное ничтожество человека»[1332]. Левиафан худо-бедно стремился защищать человека от смерти и разбоя, но сможет ли он защитить кого-то, если разум падет под давлением безумия, под давлением сил, желающих поступать вопреки одобренным властью правилам поведения?

К вопросу безумия требовалось подойти с умом, и вот возникла идея госпиталя для умалишенных. Подобный госпиталь был совсем не тем, чем стала современная психиатрическая больница (даже с поправкой на советскую карательную психиатрию, изолировавшую диссидентов, а не истинно больных). «Всем известно, что в XVII в. были созданы большие дома-изоляторы для умалишенных; но мало кто знает, что в их стенах провел по нескольку месяцев каждый сотый житель Парижа, если не больше»[1333]. В середине века (примерно тогда, когда за Ла-Маншем писал Гоббс) в Париже создали Общий госпиталь, который «по своему функционированию и даже по замыслу не имеет ни малейшего отношения к медицине. Это одна из инстанций порядка, того монархического буржуазного порядка, который складывается во Франции как раз в этот период»[1334]. Потом началось распространение таких госпиталей по всей Франции. Но «благородных безумцев» при этом заточали в замки, где держали на особых условиях. Например, маркиз де Мирабо, известный как «друг людей» (так называлось его нашумевшее эссе), прогневал Людовика XV своей теорией налогообложения. Экономиста отправили под замок в Венсенский замок без суда и следствия, но вскоре освободили благодаря мадам де Помпадур. При этом «другу людей» так понравилась система изоляции неугодных людей по приказу свыше, что он потом нашел возможность применить ее к своему сыну (будущему деятелю Французской революции), двум дочерям (одна из которых была слаба умом, а другая вольна нравами) и супруге[1335]. Похожая история приключилась с молодым маркизом де Садом, прогневавшим Людовика XV не экономическими воззрениями, а тем, что позднее стали называть садизмом. Его тоже без суда и следствия отправили в Венсен, предложив семье тем временем решить, что делать с этим enfant terrible. В конечном счете маркиза отправили домой под присмотр родни[1336].

В других странах Европы возникли исправительные (работные) дома, которые также желали изолировать людей, неправильно мыслящих или неправильно себя ведущих. Под одной крышей оказались там умалишенные, уголовные преступники, юноши, нарушающие покой семьи или проматывающие ее состояние, а также всякие подозрительные личности. Даже нищий в таком обществе становился чем-то вроде умалишенного. В Англии «после реставрации, по-видимому, вовсе не понимали, что можно в принципе представить себе какую-либо иную причину бедности, кроме нравственных пороков бедняков»[1337]. Если раньше нищета рассматривалась как повод для благотворительности, спасавшей душу богачей, то теперь она стала свидетельством беспорядка и злостного попустительства, прегрешением, нарушающим размеренный ход государственного механизма[1338]. Началась охота на нищих. Их отлавливали и отправляли на галеры, если это сильные мужчины, или в госпиталь, если женщины и дети. В Германии появились исправительные дома с трудовой специализацией – деревообрабатывающие, прядильные, ткацкие. Подходы были разными, но суть одной. Можно исправить бездельников трудом, можно просто изолировать: главное – чтобы «неправильные» люди не развращали общество. Левиафан хотел управлять не только экономикой и политикой, но даже моралью[1339]. Один моралист уподоблял нищих «гнилым конечностям, которые сами отпадают от тела»[1340].

Избавиться от «неправильных» людей нигде не удавалось. Рациональные действия государства растворялись в море иррациональности[1341]. Но для воплощения утопии в жизнь предпринимались порой все более масштабные усилия. В середине XVII столетия в Генуе возник приют Альберго-деи-Повери на тысячу человек, включающих безумцев, попрошаек, преступников, сифилитиков и бомжей[1342]. А в середине XVIII в. поистине гигантский (на 8000 человек) приют для бедных стали строить в Неаполе, являвшемся тогда одним из самых крупных, но при этом неблагоустроенных городов Европы. Разработали рациональный проект с удобными корпусами, большими спальнями, столовыми, прогулочными двориками и мастерскими. Всё продумали до мельчайших деталей, включая кухонные огороды и сбор дождевой воды, используемой для питья. Но когда приют был построен, оказалось, что он используется в лучшем случае наполовину, да и то в период массового наплыва деревенской бедноты, случившегося уже в XIX в[1343]. По всей видимости, дело было в том, что за время строительства изменились нравы, бедность перестала рассматриваться как безумие и общество отказалось от насильственной изоляции «неправильных» людей.

Борьба с «неправильными» людьми существовала и до эпохи рационализма, но она не была возведена в систему. Действия властей были скорее жестокими, чем эффективными. Они являлись стихийной реакцией на возникающую проблему, а не рациональным стремлением обустроить мир. Например, одну бродяжку в Англии велели пороть в каждом приходе, пока она не вернется в тот, где жила. Несчастную женщину передавали от констебля к констеблю и наказали в общей сложности семь раз[1344]. Рационализм вместо подобных тупых измывательств предусматривал изоляцию, труд, а порой и осмысленные жестокости. Например, «в амстердамской тюрьме Rasphuis злостных лентяев помещали в особые камеры, в которых, пока заключенные сидели без дела, медленно поднималась вода. Устраивать длительные “перекуры” в таких условиях было рискованно»[1345]. И все же качество