Ольга Берггольц - Ольга. Запретный дневник Страница 79

…Посадила розу край вiкна…

Плакала и пела неустанно,долго плакала и пела я —нашу песенку о дальних странахзаучила камера моя…О далеких, о прекрасных странах!Молодость, румянец и весна,и у самых-самых ног играетневская прозрачная волна…Вот как там,                    вот как мы там ходили,руки онемевшие сомкнув,как бесстрашным сердцем полюбилинашу заболевшую страну.Разве знала я, что это будет,что простую песенку моюзапоют измученные люди,с горестной отрадой запоют…Только что же? Если эти стенызаучили милые слова,значит, нет ни горя,                                     ни измены,значит,              наша Родина —                                                   жива!

…и я не могу иначе…

Нет, не из книжек наших скудных,подобья нищенской сумы,узнаете о том, как трудно,как невозможно жили мы.Как мы любили — горько, грубо.Как обманулись мы, любя,как на допросах, стиснув зубы,мы отрекались от себя.И в духоте бессонных камер,все дни и ночи напролет,без слез, разбитыми губамишептали: «родина… народ…»И находили оправданьяжестокой матери своей,на бесполезное страданьепославшей лучших сыновей.…О, дни позора и печали!О, неужели даже мытоски людской не исчерпалив беззвездных топях Колымы?А те, что вырвались случайно, —осуждены еще страшнейна малодушное молчанье,на недоверие друзей.И молча, только втайне плача,зачем-то жили мы опять —затем, что не могли иначени жить, ни плакать, ни дышать.И ежедневно, ежечасно,трудясь, страшилися тюрьмы,и не было людей бесстрашнейи горделивее, чем мы.За облик призрачный, любимый,за обманувшую навекпески монгольские прошли мыи падали на финский снег.Но наши цепи и веригиона воспеть нам не дала.И равнодушны наши книги,и трижды лжива их хвала.Но если, скрюченный от боли,вы этот стих найдете вдруг,как от костра в пустынном полеобугленный и мертвый круг;но если жгучего преданьядойдет до вас холодный дым —ну что ж, почтите нас молчаньем,как мы, встречая вас, молчим…

Я так боюсь, что всех, кого люблю,         утрачу вновь…Я так теперь лелею и коплю         людей любовь.

И если кто смеется — не боюсь:         настанут дни,когда тревогу вещую мою         поймут они.

"На асфальт расплавленный похожа…"

На асфальт расплавленный похожапамять ненасытная моя:я запоминаю всех прохожих,каждое движенье бытия…След колес, железных и зубчатых, —ржавый след обиды и тоски.Рядом птичий милый отпечаток —дочери погибшей башмачки.Здесь друзья чредою проходили.Всех запоминала — для чего?Ведь они меня давно забыли,больше не увижу никого.Вот один прошел совсем по краю.Укоризны след его темней.Где-то он теперь живет? Не знаю.Может, только в памяти моей.В наказание такую памятьмне судьба-насмешница дала,чтоб томило долгими годамито, что сердцем выжжено дотла.Лучше б мне беспамятство, чем память,как асфальт расплавленный, как путь, —вечный путь под самыми стопами:не сойти с него, не повернуть…

РОДИНЕ

Все, что пошлешь: нежданную беду,свирепый искус, пламенное счастье —все вынесу и через всё пройду.Но не лишай доверья и участья.Как будто вновь забьют тогда окнощитом железным, сумрачным                                                          и ржавым…Вдруг в этом отчуждении неправомнаступит смерть — вдруг станет                                                             все равно.

Не искушай доверья моего.Я сквозь темницу пронесла его.

Сквозь жалкое предательство друзей.Сквозь смерть моих возлюбленных детей.

Ни помыслом, ни делом не солгу.Не искушай — я больше не могу…

Изранила и душу опалила,лишила сна, почти свела с ума…Не отнимай хоть песенную силу,не отнимай — раскаешься сама!Не отнимай, чтоб горестный и славныйтвой путь воспеть.                                  Чтоб хоть в немой строкемне говорить с тобой, как равной                                                                  с равной, —на вольном и жестоком языке!

Гнала меня и клеветала,Детей и славу отняла,А я не разлюбила — знала:Ты — дикая. Ты — не со зла.

Служу и верю неизменно,Угрюмей стала и сильней.…Не знай, как велика надменностьЛюбви недрогнувшей моей.

5 Раскаиваться? Поздно. Да и в чем?В том, что не научилась лицемерить?Что, прежде чем любить, и брать, и верить,не спрашивала, как торгаш, — «почем?»

Ты так сама учила… Как моглапомыслить, что придешь заимодавцем,что за отказ — продать и распродаться —отнимешь все и разоришь дотла.

Что ж, продавай по рыночной ценевсе то, что было для души бесценно.Я все равно богаче и сильней и чище —в нищете своей надменной.

Я все еще верю, что к жизни вернусь, —однажды на раннем рассвете проснусь.На раннем, на легком, в прозрачной росе,где каплями ветки унизаны все,и в чаше росянки стоит озерко,и в нем отражается бег облаков,и я, наклоняясь лицом молодым,смотрю, как на чудо, на каплю воды,и слезы восторга бегут, и легко,и виден весь мир далеко-далеко…

Я все еще верю, что раннее утро,знобя и сверкая, вернется опятько мне — обнищавшей,                                             безрадостно-мудрой,не смеющей радоваться и рыдать…

Очнись, как хочешь, но очнись во мне —в холодной, онемевшей глубине.

Я не мечтаю — вымолить слова.Но дай мне знак, что ты еще жива.

Я не прошу надолго — хоть на миг.Хотя б не стих, а только вздох и крик.

Хотя бы шепот только или стон.Хотя б цепей твоих негромкий звон.

"Поздней ночью, февральской, унылой…"

Галине

Поздней ночью, февральской, унылой,стала в двери подруга стучать:«Ольга, сына я схоронила!Не вздохнуть мне, не закричать.Расскажи, ничего не скрывая, —ты детей потеряла сама, —скоро ль слезы придут, облегчая,посветлеет ли смертная тьма?»Я с подругой всю ночь говорила,я утешила сердце ее……Вот и горе мое пригодилось,безутешное горе мое…

ПЕСНЯ