Генри Лонгфелло - Генри Лонгфелло. Песнь о Гайавате. Уолт Уитмен. Стихотворения и поэмы. Эмили Дикинсон. Стихотворения. Страница 67

Иди с поля, отец

Перевод М. Зенкевича.

Иди с поля, отец, — пришло письмо от нашего Пита,Из дома выйди, мать, — пришло письмо от любимого сына.

Сейчас осень,Сейчас темная зелень деревьев, желтея, краснея,Овевает прохладой и негой поселки Огайо, колеблясь от легкого ветра,Созрели яблоки там в садах, виноград на шпалерах.(Донесся ль до вас аромат виноградных гроздийИ запах гречихи, где пчелы недавно жужжали?)А небо над всем так спокойно, прозрачно после дождя, с чудесными облаками;И на земле все так спокойно, полно жизни и красоты — на ферме сейчас изобилье.

В полях тоже везде изобилье.Иди же с поля, отец, иди, — ведь дочь тебя кличет,И выйди скорее, мать, — выйди скорей на крыльцо.Поспешна идет она, недоброе чуя — дрожат ее ноги,Спешит, волос не пригладив, чепца не поправив.

Открыла быстро конверт,О, то не он писал, но подписано его имя!Кто-то чужой писал за нашего сына… о несчастная мать!В глазах у нее потемнело, прочла лишь отрывки фраз:«Ранен пулей в грудь… кавалерийская стычка… отправлен в госпиталь…Сейчас ему плохо, но скоро будет лучше».Ах, теперь я только и вижуВо всем изобильном Огайо с его городами и фермамиОдну эту мать со смертельно бледным лицом,Опершуюся о косяк двери.«Не горюй, милая мама (взрослая дочь говорит, рыдая,А сестры-подростки жмутся молча в испуге),Ведь ты прочитала, что Питу скоро станет лучше».

Увы, бедный мальчик, ему не станет лучше (он уже не нуждается в этом, прямодушный и смелый),Он умер в то время, как здесь стоят они перед домом, —Единственный сын их умер.Но матери нужно, чтоб стало лучше:Она, исхудалая, в черном платье,Днем не касаясь еды, а ночью в слезах просыпаясь,Во мраке томится без сна с одним лишь страстным желаньем —Уйти незаметно и тихо из жизни, исчезнуть и скрыться,Чтобы вместе быть с любимым убитым сыном.

Странную стражу я нес в поле однажды ночью

Перевод И. Кашкина.

Странную стражу я нес в поле однажды ночью;Ведь днем рядом со мной был сражен ты, мой товарищ, мой сын.Только раз я взглянул в дорогие глаза, но их взгляд я никогда не забуду,Только одно прикосновенье твоей простертой руки,И мне снова в бой, нерешенный и долгий,Лишь поздно вечером, отпросившись, я вернулся туда и нашел тамТвое холодное тело, мой товарищ, мой сын! (Оно никогда не ответит на поцелуи.)Я повернул тебя лицом к звездам, и любопытный ветер овевал нас ночным холодком,Долго на страже стоял я в душистом безмолвии ночи, и кругом, простиралось вдаль поле сраженья,Странную стражу с горькой отрадой я нес,Но ни слезы, ни вздоха; долго, долго на тебя я глядел,Потом сел рядом с тобой на холодной земле, подперев рукой подбородок,Проводя последние часы, бесконечные, несказанные часы, с тобой, мой товарищ, — ни слезы́, ни слова, —Молчаливая, последняя стража любви над телом солдата и сына,И медленно склонялись к закату звезды, а с восхода вставали другие,Последняя стража, храбрец мой (не смог тебя я спасти, мгновенно ты умер,Так крепко тебя я любил, охранял твою жизнь, непременно мы встретимся снова);Потом кончилась ночь, и на заре, когда стало светать,Товарища бережно я завернул в его одеяло,Заботливо подоткнул одеяло под голову и у ногИ, омытого лучом восходящего солнца, опустил его в наспех отрытую яму,Отстояв последнюю стражу, без смены, всю ночь, на поле сраженья,Стражу над телом друга (оно никогда не ответит на поцелуи),Стражу над телом товарища, убитого рядом со мной, стражу, которой я никогда не забуду,Не забуду, как солнце взошло, как я поднялся с холодной земли и одеялом плотно укрытое тело солдатаСхоронил там, где он пал.

Сомкнутым строем мы шли

Перевод М. Зенкевича.

Сомкнутым строем мы шли по неизвестной дороге,Шли через лес густой, глохли шаги в темноте;После тяжелых потерь мм отступали угрюмо;В полночь мы подошли к освещенному тускло зданьюНа открытом месте в лесу на перекрестке дорог;То был лазарет, разместившийся в старой церкви.Заглянув туда, я увидел то, чего нет на картинах, в поэмах:Темные, мрачные тени в мерцанье свечей и ламп,В пламени красном, в дыму смоляном огромного факелаТела на полу вповалку и на церковных скамьях;У ног моих — солдат, почти мальчик, истекает кровью (раненье в живот);Кое-как я остановил кровотеченье (он побелел, словно лилия);Перед тем как уйти, я снова окинул все взглядом;Санитары, хирурги с ножами, запах крови, эфира,Нагроможденье тел в разных позах, живые и мертвые;Груды, о, груды кровавых тел — даже двор переполнен,На земле, на досках, на носилках, иные в корчах предсмертных;Чей-то стон или вопль, строгий докторский окрик;Блеск стальных инструментов при вспышках факелов(Я и сейчас вижу эти кровавые тела, вдыхаю этот запах);Вдруг я услышал команду: «Стройся, ребята, стройся!»Я простился с юношей — он открыл глаза, слегка улыбнулся,И веки сомкнулись навек, — я ушел в темноту,Шагая сквозь мрак, шагая в шеренге, шагаяПо неизвестной дороге.

Лагерь на рассвете, седом и туманном

Перевод Б. Слуцкого.

Лагерь на рассвете, седом и туманном,Когда, проснувшись так рано, я выхожу из своей палатки,Когда бреду по утренней прохладе мимо лазаретной палатки,Три тела я вижу, их вынесли на носилках и оставили без присмотра,Каждое накрыто одеялом, широким коричневатым шерстяным одеялом,Тяжелым и мрачным одеялом, закрывающим все сверху донизу.

Из любопытства я задерживаюсь и стою молча,Потом осторожно отворачиваю одеяло с лица того, кто ближе;Кто ты, суровый и мрачный старик, давно поседевший, с запавшими глазами?Кто ты, мой милый товарищ?

Потом я иду ко второму — а кто ты, родимый сыночек?Кто ты, милый мальчик, с детской пухлостью щек?

Потом — к третьему — лицо ни старика, ни ребенка, очень спокойное, словно из прекрасной желто-белой слоновой кости;Юноша, думаю, что признал тебя, — думаю, что это лицо — лицо самого Христа,Мертвый и богоподобный, брат всем и каждому, он снова лежит здесь.

Когда я скитался в Виргинских лесах

Перевод М. Зенкевича.

Когда я скитался в Виргинских лесахПод музыку листьев, под ногами шуршавших (была уже осень),Я заметил под деревом могилу солдата,Он был ранен смертельно и похоронен при отступленье — я сразу все понял:Полдневный привал, подъем! Надо спешить! И вот надписьНацарапана на дощечке, прибитой к стволу:«Храбрый, надежный, мой хороший товарищ».Долго я стоял там и думал, а потом побрел дальше.Немало лет протекло с тех пор, немало событий,Но в смене лет, событий, наедине и в толпе, я порой вспоминаюМогилу неизвестного солдата в Виргинских лесах, с надписью краткой:«Храбрый, надежный, мой хороший товарищ».

Как штурман

Перевод К. Чуковского.

Как штурман, что дал себе слово ввести свой корабль в гавань, хотя бы его гнало назад и часто сбивало с пути,Как следопыт, что пробирается вглубь, изнуренный бездорожною далью,Опаленный пустынями, обмороженный снегами, промоченный реками, идущий вперед напролом, пока не доберется до цели, —Так даю себе слово и я сложить для моей страны — услышит ли она или нет — боевую походную песню,Что будет призывом к оружью на многие года и века.

Врачеватель ран

Перевод М. Зенкевича.

Согбенный старик, я иду среди новых лиц,Вспоминая задумчиво прошлое, отвечаю ребятамНа их: «Расскажи нам, дед», и внемлющей мне молодежи(Взволнован, ожесточен, я думал забить боевую тревогу,Но пальцы мои разжались, голова поникла, — я сноваСтал раненым боль облегчать, над мертвыми молча скорбеть);Скажи о военных годах, об их неистовом гневе,Об их беспримерных героях (иль только одной стороны? Ведь был так же храбр и противник),Так будь же свидетелем вновь — расскажи о двух армиях мощных,О войске стремительном, славном, — поведай о том, что видел,Что врезалось в память тебе. Какие битвы,Победы и пораженья, осады навек ты запомнил?

О девушки, юноши, любимые и дорогие.От ваших вопросов опять в памяти прошлое встало;Вновь я, солдат, покрытый пылью и потом, прямо с походаКидаюсь в сраженье и с криком после удачной атакиВрываюсь во взятый окоп.» Но вдруг словно быстрый поток все уносит,И все исчезает, — не вспомню о жизни солдатской(Помню, что было много лишений, мало утех, но я был доволен).

В молчанье, в глубоком раздумье,В то время как мир житейских забот и утех дальше несется,Забытое прочь унося, — так волны следы на песке смывают, —Я снова вхожу осторожно в двери (и вы все вокруг,Кто б ни были, тихо идите за мной и мужества не теряйте).

Неся бинты, воду и губку,К раненым я направляюсь поспешно,Они лежат на земле, принесенные с поля боя,Их драгоценная кровь орошает траву и землю;Иль под брезентом палаток, иль в лазарете под крышейДлинный ряд коек я обхожу, с двух сторон, поочередно,К каждому я подойду, ни одного не миную.Помощник мой сзади идет, несет поднос и ведерко,Скоро наполнит его кровавым тряпьем, опорожнит и снова наполнит.

Осторожно я подхожу, наклоняюсь,Руки мои не дрожат при перевязке ран,С каждым я тверд — ведь острая боль неизбежна,Смотрит один с мольбой (бедный мальчик, ты мне незнаком,Но я бы пожертвовал жизнью для твоего спасенья).

Так я иду! (Открыты двери времени! Двери лазарета открыты!)Разбитую голову бинтую (не срывай, обезумев, повязки!),Осматриваю шею кавалериста, пробитую пулей навылет;Вместо дыханья — хрип, глаза уже остеклели, но борется жизнь упорно.(Явись, желанная смерть! Внемли, о прекрасная смерть!Сжалься, приди скорей.)С обрубка ампутированной рукиЯ снимаю корпию, счищаю сгустки, смываю гной и кровь;Солдат откинул в сторону голову на подушке,Лицо его бледно, глаза закрыты (он боится взглянуть на кровавый обрубок,Он еще не видел его).

Перевязываю глубокую рану в боку,Еще день, другой — и конец, видите, как тело обмякло, ослабло,А лицо стало иссиня-желтым.

Бинтую пробитое плечо, простреленную ногу,Очищаю гнилую, ползучую, гангренозную рану,Помощник мой рядом стоит, держа поднос и ведерко.

Но я не теряюсь, не отступаю,Бедро и колено раздроблены, раненье в брюшину.Все раны я перевязываю спокойно (а в груди моей полыхает пожар).

Так в молчанье, в глубоком раздумьеЯ снова по лазарету свой обход совершаю;Раненых я успокоить стараюсь ласковым прикосновеньем,Над беспокойными ночи сижу, есть совсем молодые,Многие тяжко страдают, — грустно и нежно о них вспоминаю.(Много солдат обнимало вот эту шею любовно,Много их поцелуев на этих заросших губах сохранилось.)

Долго, слишком долго, Америка