Яков Полонский - Стихотворения Поэмы Проза Страница 59

И стоит ли заботиться для вас

О тройственных созвучьях! Слух потерян:

Певучий голос Музы не пленит

Того, кто с колыбели был уверен,

Что любит современность и развит.

2

Терплю я современность, как больные

Свои недуги терпят, — любо им

Болтать об них, — недаром же иные

Здоровяки завидуют больным.

Но у людей (такая уж порода!)

На фразы и на те должна быть мода.

Так, например, не в моде презирать

Толпу; — но я могу толпе сказать:

Не нужно мне твоих рукоплесканий!

С меня довольно собственных моих

Страстей и дум, стремлений и страданий.

Чтоб ими отогреть мой бедный стих.

3

Пусть патриот, как некий частный пристав,

Во мне подозревает нигилизм,

Пусть молодые свисты нигилистов

Преследуют во мне патриотизм.

В такой стране, где все грызут друг друга,

Недаром я, от севера до юга

Скитался, как непомнящий родства,

По всем векам, ища свои права;

Подслушивал Немврода, Магомета,

Был гостем у Аспазии, внимал

Речам Весталки и большого света,

Тревоги насекомых изучал.

4

Куда теперь? — Железная дорога

Умчит меня, или воздушный шар,

Иль ты, повсюду ищущая бога.

Мечта, рассудком сжатая, как пар?

Лети, мечта! Неси мои сомненья,

Мою любовь, мое ожесточенье

И голос мой неси везде с собой,

Как чайка крик свой носит над водой,

Повсюду, где шумят валы да бури.

Повсюду, где блуждают корабли,

То исчезая в глубинах лазури,

То уходя в объятия земли.

5

Гражданскую и всякую свободу

Свободой поэтической моей

Предупредив, я буду петь природу,

Искусство, зло, добро, — родник идей -

Все буду петь — и все, что человечно,

То истинно, — что истинно, то вечно.

Так разум мой — есть разум общий всем,

Единый, не смущаемый ничем, -

Как бог, он светит всем народам в мире.

И если есть народы на звездах,

И там — все те же "дважды два четыре",

И там — все тот же Прометей в цепях.

6

Сознательно капризам вдохновенья

Я отдаюсь — и упиваюсь им.

Чем больше сердце жаждет наслажденья,

Тем больше ум сомнением томим;

Чем больше я стихами упиваюсь,

Тем больше я страдаю, — но не каюсь.

Яснеет все, когда передо мной

Действительность озарена мечтой.

Вон, — вечный Рим выходит из тумана,

Я вижу храм Петра и Колизей,

Афины — галереи Ватикана -

И Палестину — фрески галерей.

7

Ночь южная, весенняя, немая.

Как вечность, вечно неизменный хор

Светил ведет по небу — золотая

Луна плывет и очертанья гор

Окрестных с синими сливаются тенями.

Верхушки пинн над ними веерами

Раскинулись по воздуху — стволы

Их тонкие не видны из-за мглы;

Та мгла, струясь, ложится над холмами

И над рекою; Тибр у берегов

Едва журчит и блещет полосами

В нем отраженных, красных огоньков.

8

Рим окружен стеной — трава сухая

На ней растет — на воротах запор.

Вот омнибус. — В столицу не въезжая,

Стоит и ждет. Чу! слышен разговор

У экипажа. — Носят чемоданы, -

Вот, головы над ними (точно раны

Осматривать позвали лекарей)

Склоняются при свете фонарей.

Таможенный чиновник отбирает

Бумаги, книги, листики газет -

И, как предмет опасный, не пускает

В столицу папы — детский пистолет.

9

Я очень рад, что я без чемодана,

(Фантазии не нужен чемодан.)

Я и забыл, что радоваться рано,

Что б мог я провезти из наших стран

Спасительно-опасного для Рима!

Не для него ль, как арфа серафима

Небесного — звуча, из тона в тон

Перелился и смолк вечерний звон? -

На этот раз последний звон вечерний.

Тут пассажир один шепнул другим:

— Пий молит бога Рим спасти от терний. -

И омнибус без книг проехал в Рим.

10

Все в Риме спало — люди и статуи.

(Статуи также ночью стоя спят.)

Все было тайной — вздохи, поцелуи,

Сны умирающих и сны ребят.

Одни фонтаны, пенясь, шумно били,

И этот шум их, — только отворили

Ворота Рима, с трепетом проник

Нам в душу, как призыв иль как язык

Пленительный какого-то виденья…

Шум этот звал нас… Кто-то уверял,

Что есть какой-то холод вдохновенья.

И я — я этот холод ощущал.

11

Мы двигались по площади безлюдной -

Какая площадь! в мире нет иной,

Подобной — камни и вода, и чудный

Фасад, и обелиск — все было — строй -

Гармония. — Широкою каймою

Шла колоннада — тени полосою

Зубчатой прятались между колонн,

Объемлющих простор со всех сторон;

Ступени серебрились, точно иней

Посыпал их — фонтаны вверх неслись -

Ночные радуги сверкали в них, и синий

Свод неба опирался на карниз

12

Всей площади. — Да, в мире нет подобной -

Здесь каждый камень гений положил,

Себе слагая мавзолей надгробный,

Чтоб он об нем потомству говорил;

Чтоб дух его в грядущих поколеньях

Витал и снился в райских сновиденьях;

Чтоб этих камней царственный язык

Мог останавливать земных владык.

И что ж! нет крепости сильней доныне,

Как эта крепость: с кистью и резцом

Браманто, Рафаели и Бернини

Стоят здесь, точно с огненным мечом.

13

Вот сила! дух несчастного народа

Без подвига не мог спокойно жить:

Ему дана была одна свобода -

Мечтать о дальнем небе и — творить.

И отдался он творчеству — и сила

Росла, росла и наконец сложила

Твердыню неприступную — у ней

Ни рва, ни пушек — но сердца людей

Поверили в ее несокрушимость:

Ложь долго может с миром воевать

Из-за таких чудес. — Невозмутимость

Искусства здесь на все кладет печать.

14

Та жизнь погасла: — но ее могилы

Не трогайте, пока цела печать.

Здесь враг теряет половину силы,

И дерзкому здесь трудно устоять

В лучах такого кроткого сиянья…

Кому не жаль великого преданья!

Вот идеал чистейшей красоты!

Вот мученик с улыбкой! — Прочь, мечты

Суровые, мечты кровавой мести!

И терпеливо римлянин несет

Ярмо цепей — обман и — кражу чести -

И, молча негодуя, молча ждет.

15

Что, если эти краски полиняют?

Что, если эти камни упадут?

Недаром папы к Франции взывают,

Они в своем народе не найдут

Ни Рафаелей, ни Микель-Анжело.

Италия недаром прошумела

И поднялась, завидя новый путь,

И уж ничем нельзя ее свернуть

С того пути, ни силой, ни проклятьем,

Ни чудом, ни бессеменным зачатьем,

Ни возведеньем падших в чин святых {*}.

{* Кунцевич, Японские мученики и т. д. (Прим. авт.)}

16

Не оживить отравленного чувства

И не поднять давно упавших рук!

Вы, папы, звали гения искусства,

Теперь зовите гения наук.

Но звать его вы будете напрасно:

Он был не глух, когда вы громогласно

Как над врагом и неба и земли,

Над ним свое проклятье изрекли.

Не вам — ему поверил век — и гений,

Сломав оковы, из темниц ушел,

Подслушал вопли новых поколений

И медленно колеблет ваш престол.

17

Насмешливо глядит он на вериги,

Которые ваш ум изобретал,

И в ворота не пущенные книги

Невидимо по Риму забросал.

Но пассажиры те, что в Рим пробрались

Со мной, о книгах мало сокрушались.

Кто эти пассажиры — как сказать?

Не мудрено их абрис набросать.

Тут был какой-то ученик духовной

Какой-то школы, в сюртуке до пят,

Остриженный, круглоголовый, полный

Детина, словом, будущий аббат.

18

Как наша водка горькая — полынью,

Он был пропитан множеством цитат,

Риторикой, схоластикой, латынью,

И тем невежеством, которым рад

Он был делиться с каждым пассажиром.

(Конечно, папа был его кумиром.)

Ему какой-то немец возражал -

Он ежился, смеялся и мигал.

И хоть латынь из моды вышла ныне,

Один студент из Кракова, поляк,

Чтоб удивить нас, громко по-латыне

Стал рассуждать — заметно не дурак

19

Был этот малый — тайным порученьем

Уже снабженный — двадцати трех лет,

Он ехал к папе за благословеньем,

И вез к нему от маменьки пакет.

Таинственным казаться дипломатом

Уж он умел — и был аристократом

Таким лощеным с головы до пят,

Что, говоря с ним, будущий аббат

Пред ним заметно льстиво преклонялся,

Но на груди смиренно прижимал

Ладонь к ладони, — то приподнимался,

Чтоб отвечать, — то ухо выставлял.