Дмитрий Михаловский - Поэты 1880–1890-х годов Страница 55

225. МАДРИГАЛ

(Л. С. Я.)

Склоняюсь пред тобой, как робкий богомолец,Рука лилейная, прекрасная без колец,И горько сетую: как поздно наконецВ тебе мне встретился желанный образецРуки, невиданной меж мраморов старинных,—Ни пухлых пальчиков, ни ямочек рутинных,Но что за линии и что за красота!Гляжу и думаю, любуясь и ревнуя:К кому же ты прильнешь, в преграду поцелуя,Ладонью нежною на пылкие уста?

226. МИМО ВОЗРАСТОВ

Я перешел рубеж весны,Забыв доверчивые сныИ грезы юности счастливой;В туманы осени дождливойВступил я вялый и больной,Проспавши тупо летний зной.Но вот зима уж на пороге —И я опомнился в тревоге…

227. УКОР

Часы бегут с поспешностью обычнойДля жизни праздничной и жизни горемычной,И каждого бесследный их полетВ иные дни к раскаянью зовет…

Но без борьбы, со вздохом незаметным,Мы шлем «прости» мечтам своим заветным;Теряя жизнь, пред будущим пустымМы со стыдом беспомощно стоим.

А как подчас настойчивы укоры!Вы помните ль: на улице глухой,Под ровный шаг походки деловой,Следили вас невидимые взоры…

В сырую ночь, при блеске фонаря,В котором газ от ветра волновался,Не злой ли вихрь в душе у вас промчалсяИ лучших дней не вспыхнула ль заря?

Иль, громоздясь стеной под небесами,Ряды домов не жали вашу грудь?Их мрачный вид — с докучными мечтамиНе звал ли вас расчесться как-нибудь?..

Но всё ж без дел, со вздохом незаметным,Мы шлем «прости» мечтам своим заветным,Мы шлем «прости» встревоженным мечтам, —А злой укор всё ходит по пятам…

228. «Сказал бы ей… но поневоле…»

Сказал бы ей… но поневоле           Мне речь страшна:Боюсь, что слово скажет боле,           Чем шепот сна.

Откуда робость? Почему бы           Не быть храбрей?И почему коснеют губы,           Когда я с ней?

Признанья в ветреные годы           Я делал вмиг;От той уверенной свободы           Отстал язык.

Боюсь, что понял я неверно           Порыв любить,Боюсь слезою лицемерной           Глаза смочить.

Она хоть искренно польется,           Но, может, в нейЛишь с грустью чувство отзовется           Минувших дней…

229. ОТРЫВОК

Чудесный вечер… Мы уселись группойВ траве зеленой, на опушке леса,Пред насыпью железного пути.Вздымались ели темною грядоюНа светлом небе, и кресты верхушекОтчетливо, недвижные, чернели.Порой пред нами проносился поезд,И долго, долго в гулком отдаленьиВ тиши вечерней шум его катился…Вдруг месяц круглый глянул с вышиныМеж двух шпалер померкнувшего леса,Как в глубине громадной, тихой сцены…И все мы смолкли, словно притаились.А шар луны, как не́званый свидетель,Всё выступал, неотразимо ясный,И в тихом небе тихо поднимался,И, наконец, уставился на нас.Мелькнули звезды. Раздались меж намиОбычные мечтанья и вопросы:Там есть ли люди, и в мирах далекихНам суждено ль иную жизнь изведать?

«Нас там не будет — и на купол звездныйЯ избегаю пристально смотреть:Мутится ум, и слово стынет в горле,И друга благородные чертыМне кажутся пустой и скверной маской,А пестрый день, картинный и шумливый, —Обманом жалким, над которым втайнеСмеются там стальные очи мрака!..К чему дано нам вечно созерцатьАлмазную метель и вихрь мировВ бездонной синеве ночного неба —И ясно видеть их недостижимость?!Какая неотместная обида!»

«Ваш ропот странен. Полно вам глядетьНа этот мир из узкой, темной трубки!На первый план вы ставите себя.Но в сфере звезд никто о вас не думал;Никто, рассудком сходный с человеком,Созданием миров не управлял;Природа есть, откуда — мы не знаем,B ваши распри с этим неизвестным,Едва ль носящим образ существа,Поистине достойны сожаленья!Ваш гнев измышлен, или вы больны.Но и в разгаре затаенной злобыВы дышите, вы смотрите — вам любо.А с этой злобой, будь она правдива,Вам жить нельзя…»                           — «И лучше бы не жить!Мое несчастье и несчастье многих,Что жизнь мила при думах безотрадных…Но с каждым днем растут самоубийства,И устарело в наши временаГамлетовское „быть или не быть?“.Загробных снов никто уж не боится…Пугает нас, напротив, смерть ума,Его тлетворной, внутренней беседыВнезапное, глухое прекращенье…Мы с ним страдаем и страдать не прочьЗа гранью гроба: лишь бы не расстаться!А многим страшен малый промежутокУдушья, муки, гадкого чего-то,С чем неразлучен жалкий наш конец…Нас гложут мысли. Я скажу к примеру:Прельщен ли я сияньем этой ночи?Не так, как вы! Ваш мир ненарушим.А я — вникаю в эту тишинуИ слышу в ней придушенные звукиТревожной жизни, бьющейся вокруг:Там люди мрут, и в судорожном хрипеКолеблются бесчисленные груди…Что, если бы те звуки слить в один?Какой бы хор пронесся в тихом небе!!А поцелуев рой соединенныйС мильонов уст, поспешных и безумных,Какой бы шум они произвелиСвоим бессвязным, птичьим щебетаньем!А вопль родильниц? А рыданье скорбных?..Теперь любуйтесь этой тишиной…И вспомните, что по́лог облаковПочти отвсюду дымчатой пустынейНа вышине задернут над землею —И никому не виден этот мир,И никому не слышен дольний звук,Как звуки тленья в замкнутой могилеНе слышны людям!.. Мы живем как тени,Водимые неведомой рукойПо чуждому, безвыходному за́мку:Когда порой начнем стучаться в окна,Откуда нас прельщают чудеса, —Ни отзыва, ни помощи не слышно!И все мы гибнем, чуждые друг другу…                          Мы — тени! тени!..»

230. «Не отрывай пленительной руки…»

Не отрывай пленительной рукиОт жарких уст, прильнувших к ней с мученьем!Пускай чрез миг мы будем далекиИ поцелуй исчезнет сновиденьем.

Я чувствую: ты странно смущена,Колеблешься и словно каменеешь,Твоя рука борьбой напряжена,—Бежишь ли ты? Иль ты меня жалеешь?

Помедли миг! Безмолвна и горда,Дай угадать, теснится ли дыханьеВ твоей груди смущенной, — и тогдаУйди, уйди, без звука на прощанье…

231. «Когда поэт скорбит в напевах заунывных…»

Когда поэт скорбит в напевах заунывныхИ боль страдания слышна в его речах —Не сетуйте о нем: то плачет в звуках дивныхПечаль далекая, омытая в слезах.

Когда ж напев любви, отрады, упоенья,Как рокот соловья, чудесно зазвенит,—Он жалок, ваш певец: не зная утешенья,Он радость мертвую румянит и рядит…

С. Г. ФРУГ

Семен Григорьевич Фруг родился в 1860 году на юге Украины, в еврейской земледельческой колонии Бобровый Кут Херсонской губернии. Отец его всю жизнь занимался земледелием.

Свое учение Фруг начал в еврейской школе — хедере, которая, по признанию самого поэта, оставляла слишком мало простора чувствовать и мыслить (основным предметом изучения в хедере был талмуд).

Без всякой посторонней помощи Фруг принялся за изучение русской грамматики и Библии. Особенно его увлекали сказания и легенды о древних пророках. Сам поэт писал впоследствии, что первой возможностью чувствовать и мыслить он обязан исключительно той всеобъемлющей поэзии, которою изобилуют пророки Исайя, Иезекииль и др.