Грань Света - Даниил Светлов Страница 23

— Я буду ночевать здесь, — повторил я спокойно.

Когда стемнело, они провожали меня молча. Даже Валя. В их взглядах читалось беспокойство.

— Может, не надо? — тихо спросила Анастасия Петровна.

— Надо.

Мне было страшно не за дом. Мне было страшно снова оказаться тем, кто ничего не смог.

Было ясно только одно: если сейчас отступлю, потом уже не смогу вернуться к этому месту внутри себя.

Глава 18. Взгляд из угла

То, что произошло в те три ночи, до сих пор остаётся частью нашей общей памяти. И при каждой встрече мы невольно возвращаемся к тому, что тогда случилось.

Зайдя в комнату, я старался не смотреть на фотографию мужчины с жёсткими, злыми глазами. Было уже поздно. Я разделся, аккуратно сложил одежду на стул, лёг на кровать и накрылся неимоверно толстым, тяжёлым одеялом. Оно сразу придавило тело, будто стараясь удержать меня на месте.

Поначалу ничего необычного не происходило, но лежать одному в трёх тёмных комнатах было неуютно и по-настоящему страшно. Я с замиранием сердца прислушивался к каждому шороху, к каждому скрипу старого дома, стараясь различить, где обычные ночные звуки, а где — нечто иное. Впрочем, к подобной обстановке я был привычен с детства — к долгим ночам, когда приходилось оставаться одному. И потому, устав вслушиваться в дыхание дома, незаметно для себя я задремал.

Я не знаю, сколько прошло времени, когда я проснулся от ощущения, что на меня кто-то пристально смотрит. Была глубокая ночь, и даже если бы я открыл глаза, в кромешной тьме я всё равно ничего бы не различил.

Сначала я подумал встать и включить свет. Но тут же внутри возникло резкое, холодное чувство опасности — не страх, а именно запрет. Тот самый внутренний голос, который приходит к нам в самые критические и опасные минуты, сказал ясно и чётко:

— Не вставай и не смотри. Закрой глаза и не смотри.

Я закрыл глаза, но не спрятался под одеяло, как в детстве. Мне почему-то казалось, что любое лишнее движение — это приглашение. Я боялся пошевелиться и даже мельком подумал, что если я буду лежать абсолютно неподвижно, почти не дыша, то, возможно, стану незаметным. Как вещь. Как часть комнаты.

Но это было не так.

Все мои ощущения обострились до болезненности, и способности, о которых я почти забыл, вернулись мгновенно и без предупреждения. Сквозь закрытые глаза я увидел — не образом, а знанием — что в углу стоит тёмная фигура. Она не двигалась. Она просто была там. И она смотрела прямо на меня.

Я ощущал исходящее от неё зло — настолько плотное, что даже воздух в помещении стал чужим и враждебным. В комнате стало ощутимо холодно. Не просто зябко — холод будто проникал внутрь тела сквозь толстое одеяло, сжимал грудь, мешал дышать. Даже кожей я ощущал присутствие чего-то злого и беспощадного — чего-то, пришедшего не просто так. Оно пришло за мной.

Я испугался по-настоящему. Не панически, а глубоко и трезво. Это был не просто страх. Отступать было некуда. Я знал, что если я пошевелюсь, если сяду, если открою глаза или попытаюсь включить свет, эта ночь может стать для меня последней.

Я замер и практически перестал дышать.

— Нельзя бояться, ты даёшь этому силу, — пытался повторять я про себя.

Но слова были пустыми и ничего не меняли.

Не знаю, сколько прошло времени, когда я почувствовал движение. Не шаги — смещение. Давление в углу исчезло и почти сразу возникло у стола. Я услышал, как тихо, но отчётливо отодвинулся стул — тот самый, на который я вечером положил свою одежду. Звук был слишком знакомым, слишком бытовым, и от этого становилось ещё страшнее.

Оно село.

Спокойно. Без спешки. Как человек, который здесь хозяин.

Я лежал и думал не о том, что это, а о том, сколько мне осталось. Я пытался представить, переживу ли я эту ночь или меня найдут утром, и врачи будут долго подбирать слова.

Мысли путались, тело немело, и мне казалось, что я постепенно теряю границу между собой и этим холодом.

Потом воздух в комнате слегка дрогнул, как от сквозняка, хотя окна были закрыты. Давление ослабло. Присутствие стало отступать, но не исчезло полностью — скорее, растворилось, оставив после себя тяжёлую пустоту.

Я всё ещё боялся и поэтому продолжал лежать с закрытыми глазами, не решаясь проверить, один ли я. Лишь когда даже через веки стало заметно светлее, я понял, что наступает утро.

Я осторожно открыл глаза и сразу же посмотрел на фотографию.

И в тот момент внутри меня не осталось сомнений.

— Это ты. Я знаю, что это был ты, — пронеслось у меня в голове.

В такие минуты всегда остаётся последняя, слабая надежда — что всё это показалось.

Но стоило мне встать, как эта надежда рассыпалась в прах. Стул был отодвинут от стола, а часть моей одежды лежала на полу — не так, как я её оставил. Здесь уже разуму не за что было зацепиться.

Когда я немного пришёл в себя, меня поразило другое: на фоне пережитого время утратило свои привычные свойства. Умом я понимал, что в этом противостоянии, ценой которого могла стать моя жизнь, прошло не меньше трёх часов. Но субъективно времени не было вовсе. Ни течения, ни ожидания, ни пауз. Эти события существовали вне времени, как будто происходили в другом слое реальности.

За завтраком Анастасия Петровна вдруг жалобно спросила:

— Как ты, Данечка?

— Мы всю ночь не спали… слышали, как кто-то двигал стулья. Это ты?

Я молчал. Ответа не было. Когда-то, в младенчестве, на даче, какая-то зловещая сила уже предъявляла на меня свои права, но в сознательном возрасте я впервые столкнулся с таким прямым, недвусмысленным проявлением тьмы.

— Не отступать, — с какой-то злостью повторял я про себя, понимая, что говорю это лишь затем, чтобы не дать страху раздавить меня окончательно.

— Я вам потом всё расскажу, — буркнул я.

— Когда потом? — спросил Валя.

— Потом, — отрезал я.

Тогда мной двигала не храбрость, а вина — тяжёлая и невыносимая. Тогда я уже знал, что смерть — это не теория. Я пришёл туда не из любопытства. Я пришёл понять, смогу ли. Смогу ли выдержать, если снова станет смертельно опасно. Я не шёл туда ради истины. Я шёл, чтобы доказать самому себе, что не