Пуанты и шипы - Diana Luras Страница 18

— Нравится? — тихо спросил он, наслаждаясь моей реакцией. — Я подумал, что такой подарок будет в самый раз, милая игрушка, правда?

Я не ответила, я не могла ничего ответить. Как человек может быть настолько жесток?

Я развернулась, и, не выпуская коробки из рук пошла прочь. Моя походка снова хромала, я не видела дороги, просто шла. Из транса меня вывел звук автомобильного сигнала, оказывается, я прошла мимо машины с водителем. Я села на заднее сиденье, коробка упала рядом, я не смотрела в ее сторону, но в окне, словно запертая в пространстве в прозрачном стекле, для меня танцевала хромая балерина.

Глава 19. Лекс

Пятница подходила к концу, и этот день был бы для меня почти проигран, если бы я не сделал ход с поломанной куклой.

Атмосфера в моей квартире давила на барабанные перепонки. Я стоял у панорамного окна, сжимая в руках бокал с алкоголем, но не пил. Просто сжимал, чувствуя, как холодное стекло приятно остужает ладонь. За окном ночной город сиял миллионами огней, такой безразличный и холодный. Прямо как она — Лиза.

«Мне плевать на тебя и твои жалкие выходки».

«Ты стал для меня скучным. Скучным и назойливым».

Эти ее слова, произнесенные ровным голосом, жгли сильнее, чем любая истерика или оскорбление. Она смотрела на меня так, будто я был каким-то случайным пятном на асфальте, на которое неприятно наступать, и которое уже не способно испачкать обувь. Холодное, тотальное, унизительное.

Я был уверен, что она переживет и сломанную куклу, которую я ей подарил, даже много времени не понадобиться. Еще и эта ее подруга дает ей дополнительные силы в виде поддержки.

Я со злобой швырнул бокал в горящий камин. Хруст разбитого стекла прозвучал слабо и не принес облегчения. Адреналин, который всегда был моим верным союзником, теперь ядовитой пеной клокотал внутри, не находя выхода. Я привык к слезам, страху, к злости. Я умел работать с этим, направлять это, как оружие. Но как бороться с тем, кто борет тебя … ничем… абсолютно ничем, она не делает ничего, не плачет, не убегает. Она стоит и смотрит, и постепенно, она перестает меня замечать.

Витя, сидевший на диване, нервно поежился.

— Лекс, чувак, успокойся. Она дура…

— Замолчи, — я не повысил голос, но он тут же затих, почувствовав опасность. — Она не дура. В этом вся проблема.

Она оказалась крепче, чем я думал. Гораздо крепче. Сплетни, унижения — все, что легко ломало других, с ней не работало. Ее броня была выкована из чего-то другого. Из этого проклятого балета, из годовой боли, из того самого «духа». Я все это знал, я изучил ее, ее жизнь до травмы. Я изучал ее как противника перед решающим заплывом. Но знать — одно, а столкнуться — другое.

Она выводила меня из игры, просто напрочь отказываясь играть. И это было гениально и невыносимо.

Мне нужен был новый подход. Более точный. Более жестокий. Нужно было искать не на броне, а найти ее стык. То самое место, куда один удар будет равен сотне.

Я прошелся по комнате, мои шаги эхом отдавались в тишине.

— Слухи не сработали, — констатировал я вслух, обращаясь к самому себе. — Вернее сработали, но не сломали. Они сделали ее лишь сильнее в глазах некоторых. Перед ней извинялись, и эта рыжая стерва вечно лезет со своей защитой.

— Может, физически как-то? — тупо предложил Витя. — Нога же больная…

Я резко обернулся к нему.

— Ты идиот? Чтоб меня вышвырнули из универа еще и посадили вдобавок? Она не будет молчать. Нет. Это должно быть тоньше. Чище. Больнее.

Я снова подошел к окну. Часы показывали час ночи, но спать не хотелось. Мне нужно было ударить по тому, что для нее свято. Не по ее репутации здесь, в этом болоте, на которое ей было наплевать. А по тому, единственному месту, куда она действительно хочет вернуться. По ее балету. Я должен довести ее до того, что сама мысль о том, что мы учимся в одном месте, будет ей невыносима.

В голове, как вспышка возник план. Грязный, рискованный, но идеально точный.

— Витя, у тебя же есть знакомый, который снимает всякие репортажи для желтых пабликов? Тот, что делал материал про наших пацанов с допингом?

— А? Да, Славка. Но тот материл мы же тогда замяли.

— Именно. И он нам должен. Он бы сейчас не дышал, если бы узнали, что делал он. Найди его. Скажи, что есть интересная тема. Не про нее. Пока что.

Я повернулся, и на моем лице впервые за этот вечер появилась улыбка. Не Насмешливая, а холодная, хищная.

— Она думает, что ее балетный мир — это нечто неприкосновенное. Что он находится за пределами досягаемости таких, как я. Она ошибается, нет ничего святого, Витя. Все можно испачкать. Нужно лишь знать, куда лить грязь.

Я подошел к столу и взял телефон. Я знал, что мне нужно сделать. Это был риск. Если бы отец узнал, но азарт превышал. Чувство, что я снова беру контроль в свои руки было опьяняющим.

— Мы не будем трогать ее здесь. Мы ударим по тому, ради чего она живет. По ее академии. Это война уже не на жизнь.

Я видел, как Вите стало не по себе.

— Лекс, это же… Это уже серьезно. Там ее преподаватели, ее …

— Ее все, что у нее есть, — закончил я за него. — Именно. Мы создадим историю. Не про нее саму, а про ее академию, в которой царит атмосфера … скажем так нездорового отношения к деньгам. Как балерин продвигают не за талант, как ради главной роли платят деньги, не замечая травм. И в качестве подтверждения будут намеки, анонимные источники … и ее имя, упомянутое в этом контексте.

Витя присвистнул.

— Блин, это же..

— Это война, — холодно отчеканил я. — А на войне все средства хороши. Ее тренерша, эта Ольга Белова, что о ней известно?

— Ну, я слышал, она строгая, старая школа.

— Идеально. Люди всегда готовы поверить в то, что за строгим фасадом скрывается что-то грязное. Мы не будем утверждать ничего прямо. Мы просто посеем семя сомнения. В академии, среди родителей. И когда этот грязный ручеек дойдет до ее ушей, — я сделал паузу, наслаждаясь мысленным образом ее лица, — вот тогда она поймет, что я могу дотянуться до того, что ей дорого. Я могу осквернить ее святыню.

Я снова посмотрел на город. Теперь он казался не унылым, а