Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной Страница 51

раненых. Санитары тут же снимали-срезали с них одежду, обнажая донага, врачи бегло, но профессионально осматривали раны, уточняя время их получения, место и обстоятельства и диктуя фельдшеру, который заполнял карту раненого. Тщательность осмотра объяснялась не только необходимостью определения степени оперативности лечения: документы обязательно дотошно проверит особист на предмет самострела, поэтому уже сейчас предрешалась судьба солдата. У контриков[97] хлебушек, в общем-то, несладкий, поэтому обиды на них начмед не держал, но и дружбы особой старался не водить.

Штурмовики – всегда поджарые, сухие, жилистые

Уже уезжая, спросил у врача, как часто встречаются самострелы. Он взглянул на меня, как на несмышлёныша, и тихо, бесцветным хриплым голосом, ответил:

– Ни разу. Порядка десяти тысяч с мая прошло через нас – и ни одного. Все ранения боевые. Да и потом какой, нахрен, самострел, когда почти все раны осколочные и минно-взрывные…

Кого-то сразу везли – через коридор дверь в дверь – на портативную рентгеновскую установку, кого-то тщательно обтирали влажными салфетками, кому-то обрабатывали раны, обували в тапки, бинтовали, что-то вкалывали, надевали чистое бельё, обували в резиновые шлёпанцы… В общем, меняли жизнь штурма окопную на жизнь госпитальную.

– Хорошо бы их через баньку пропустить, мочалкой отдраить, как скребком лошадь, веничком пройтись, да только это уже в иной жизни будет, – тихо проскрипел надтреснутым голосом санитар, дядька за полтинник возрастом, с лицом, исполосованным морщинами, словно груша печеная.

Изредка вскрик или стон разрывали эту суетливую тишину, и тогда медсестричка Валя шептала:

– Тише, милый, тише, ты же мужчина. Потерпи, немножко потерпи…

И затихал раненый, терпеливо боль снося, лишь зажмуривал глаза да бугрились желваки. А потом, когда уже всё заканчивалось, тихо благодарил.

Все ранения – боевые

Один так ослабел, что его растрескавшиеся и покрытые коркой губы едва шевелились, силясь что-то сказать. Привезший его сержант тихо, чтобы раненый не слышал, сказал заполнявшему медкарту доктору:

– Четверо суток парень выползал из агрегатного завода. Там от завода только одни развалины и остались. До наших рукой подать – метров двести, ползком минут двадцать, а он по полсотни метров в день проползал. Без воды и еды, обессиленный совсем, а автомат всё равно тащил, намотав ремень на руку.

Валентина

Сержант говорил о нём, и в его голосе звучали гордость и высочайшее уважение к этому штурму, из раздробленной ноги которого торчал осколок белой кости. Ослепительно-белое на черно-красном. Разодранная от колена до стопы брючина, коробящаяся жестью от засохшей крови, и торчащая белая кость. Белое и красное – цвета войны. А еще хаки…

Валентина и врачи долго колдовали с его ногой, кололи ему обезболивающее, скальпелем срезали уже почерневшую кожу вокруг раны вместе с кусками плоти, перемешанной с грязью, а он лежал молча, закрыв глаза и прикусив губу. И лишь доносился скрежет его зубов.

Медсестричка Валя

Когда закончили обработку, он открыл глаза, обвёл всех мутным взглядом, дрожащей рукой достал из кармана карамельку и протянул её Валентине. Лицо смертельно бледное – белее простыни, на лбу крупными капли пота, губы сжаты и искусаны до крови, чтобы крик не рванул наружу – и рука с карамелькой, дрожащая от напряжения.

Валя взяла её. Взяла, чтобы не обидеть солдата, а у самой комок в горле.

Так и хранит до сих пор эту карамельку, как благодарность солдата.

У самой трое мальчишек – ждут маму домой. А война всё не кончается…

Спасатель

1

– Под Новосёловкой беда – «трёхсотых» вывезти не можем. Ты знаешь, комбат, порой шкурой своей ощущаю, как лесополки и земля буквально стонут от боли. Они уже не кричат – искричались все, и силы иссякли. Да и не кричали они вовсе – так, стоны душу полосовали. Это поначалу, когда пули да осколки рвали их, крик стелился над всей ЛБС, а потом он всё глуше и глуше, и уже лежат они там молча, ни звука не издают, потому как непременно прилетит на голос смертушка. Это уже земля стонет, захлёбывается в этом стоне.

Остро отточенный карандаш замполита скользит по измятому листу бумаги, вычерчивая что-то замысловатое, взгляд опущен, голос тускл и глух. Мастер он карандаши затачивать своим ножом. Не канцелярским для разрезания бумаги, своим, как бритва, заточенным, на ремне кожаном правленым.

– Да не сходи ты с ума, комиссар. Ничего мы сделать не можем: нет больше санроты, последнего фельдшера вчера в горловский госпиталь отправили. И эвакуировать больше тоже не на чем, на носилках много не вынесешь, да и носилок почти нет. – Комбат тоскливо смотрит в приоткрытую дверцу буржуйки, где беснуется огонь, пожирая сосновые полешки. – Да мне и эвакуационные команды создавать не из кого – от батальона половина осталась. Еще так неделю повоюем – и сами в штурмы пойдем.

Ему действительно тоскливо, потому что взятие Новосёловки никто не отменял, батальон уже располовинили, резервов нет и не было с самого начала операции, а тут еще беда с эвакуацией «трёхсотых». К тому же средина осени выдалась тоже серой и тоскливой с промозглостью и слякотностью, нудным дождём, непросыхающей обувью и одеждой. Тыловики, сволочи, так и не прислали сапог и дождевиков, а печки в поле не поставишь, чтобы хотя бы просушиться. Мрак.

– Как им объяснить, что некому и не на чем их вытащить оттуда? Как в глаза им смотреть буду? Что скажу их матерям, женам, детям?

– Да кончай ныть, без тебя тошно. Не увидишь ты их никогда – ты здесь, а они там. Да тебя завтра самого на ноль помножат.

2

Дверь распахнулась, и ввалился, шумно дыша, зам по тылу с позывным Шмель. Был он мал росточком и шустр, но жилист и терпелив и даже со спины на пацана не тянул. Во всяком случае, терпел все сыпавшиеся на него шишки и даже не огрызался.

– Не помешал? Всё планируете, на какую крышу флаг поставить? А меня сейчас эфпивишки гоняли, как зайца в поле.

– Не загнали?

– Да нет, увернулся.

– Жаль. – Комбат опять закурил.

– Что жаль? – Шмель уже снял мокрый и грязный левый берц, пристроил его около печурки и принялся стаскивать правый.

– Что тебя, дурака, дрон не догнал.

– Мрачный ты человек, комбат. Нет бы в ножки упасть и поклоны в благодарности бить, что я, такой хороший, привез десяток носилок и что через пяток минут прибудет из