Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной Страница 43

Егоров щупал сопредельную сторону ПНБ-3[81], давно изученную до травинки. У подполковника уже вошло в привычку утро начинать с осмотра дороги, ведущей в Юнаковку, и прилегающих посадок и полей, ровных, как столешница.

– Разведка вернулась. Сказали, что фашисты завтра полезут. – Пётр коротко доложил Егорову всё, о чём поведал Кобра.

Подполковник выругался:

– Да сам вижу, что укры вот-вот двинут. Хорошо, если завтра, а то вообще могут с часу на час, а то и с минуты на минуту. Передай на опорники: готовность номер один. В случае угрозы окружения отходить на центральный терминал.

Он был уверен, что из управления подмоги не будет – обескровленное ещё в самом начале СВО, оно едва контролировало границу, и мангруппы[82], без того давно растащенные по МАППам[83] да комендатурам, тоже не придут на помощь. Да и вообще они только числились на бумаге, потому что ни людей, ни вооружения, ни техники для них не было. Сколько смогут продержаться? Час, три, пять? Три десятка погранцов и столько же приданных срочников едва ли могли выстоять пару часов интенсивного боя со своими «мухами»[84] и парой пулемётов. Ну, а если попрут «бронёй»[85], то и вовсе смахнут их, как крошки со стола.

– Недобитки фашистские. – Егоров вэсэушников и вообще киевскую власть иначе как фашистами не величал. – Была бы моя воля, так давно бы закончил всё во Львове.

Он достал сигареты, закурил, ещё раз осмотрел давно изученные до самой хилой травиночки окрестности. Вздохнул. Затянулся. Для обороны место гиблое: нерасчерченные противотанковыми рвами, окопами да блиндажами поля. Отсутствие минных заграждений. Даже если бы по всем правилам фортификации оборону сделали, так кого в траншеи да дзоты сажать? Ничему нас не учит история, снова сорок первый год и «линия Сталина» без минного заграждения, пулемётов, пушек и вообще без армии. А пограничники опять отданы на заклание. Да и совсем они другие, нынешние погранцы, ни по назначению, ни по вооружению. Давно уже они просто контролёры на проходной. Только и оставили им зелёные фуражки в память о том, что когда-то они были элитой.

Егоров начинал службу в мангруппе в Афгане, знал цену пограничным войскам и их возможностям и внутренней стойкости и не мог согласиться с тем, что из элиты сделали подобие вахтёров.

– Не-а, не вахтёров, а вохров, – ворчал прапорщик Никодимов, который умудрился к концу службы остаться и без жилья, и без жены. – Раздали бы бабам берданки и вместо нас на переходы. Пограничники – это суперармия, а из нас сделали охранников на заводской проходной.

Пётр позвонил жене. Будет ли ещё возможность услышать родной голос? Сказал, чтобы не переживала, если несколько дней не будет связи – значит, так и должно быть. Ничего не поделаешь: служба, тут не только то, что самому хочется, а что начальство решит. Или что возможно.

В терминале несуетливо пограничники набивали карманы разгрузок магазинами, укладывали гранаты в сумки, мотали жгуты на приклады, доливали фляги водой. Кто-то достал сухпай и внешне равнодушно жевал галеты, гася внутреннее беспокойство. И при всей обыденности – утро обычное, погода привычная, разносился в выцветшем небе птичий щебет и разве что цикады орали громче в непаханом третий год поле – всё равно давила какая-то напряженность, тревогой тиская сердце.

Время тянулось томительно медленно, и у каждого пульсировала мысль, что, может быть, всё обойдётся и никакого наступления не будет, а если и случится, то не здесь, не сейчас и не сегодня.

С утра арта противника разносила округу в районе Олешни – к этому уже привыкли. В полдень внутренне ожидаемые взрывы вздыбили асфальт на переходе всё-таки неожиданно, полосуя полусонную тишину дня на фрагменты. Снаряды и мины ложились плотно по всей территории перехода, рассекая его на квадраты, и затряслись, затанцевали в пляске смерти здания, земля, воздух. И хотя арта работала всего-то четверть часа, но казалось, что этот грохот никогда не закончится.

Находившиеся в терминале бросились под стены и распластались на ходившем ходуном полу. Сверху сыпались обломки кровли, грохот близких разрывов рвал барабанные перепонки и забивал нос и рот искрошенными и перемолотыми в пыль кирпичами, газоблоками, штукатуркой.

Тишина обрушилась так же внезапно, как и взорвалась. На мгновение всё замерло до слышимости заголосивших сверчков, как её тут же разобрали на молекулы пулемётными и автоматными очередями опорники.

Сметая и давя шлагбаумы, со стороны Юнаковки неторопливо двинулись два танка, стреляя на ходу из пушек. Следом, чуть в отдалении, поспевали два «брэдли»[86] с десантом.

– Ну, вот и война началась, – застёгивая ремешок шлема, негромко и даже буднично произнёс подполковник и распорядился: – Мы тут сами повоюем, а ты, прапорщик, со своими вали на правый фланг. Сдаётся мне, мы в самом начале большого шухера.

В тот день «шухера» не случилось: поползала «броня», постреляла и убралась восвояси.

– Заявочку сделали, суки. Ой, как страшно! – Егоров засмеялся зло и отрывисто. – Ничего, ответочка будет соответствующая.

8

Шестого августа, в три часа ночи, снаряды и мины вздыбили землю по всей линии границы, и грохот разрывов разорвал тишину, раскатившись по округе. Огненное зарево жадно пожирало небо над Суджей. Раскаты канонады доносились со стороны Олешни и Свердликово, охватывая подковой погранпереход.

Ждали наступление на МАПП, но укры обошли его слева и справа, концентрируя удар на Суджу. Лишь ближе к обеду двадцать вторая механизированная бригада ВСУ начала штурм МАППа. Они двинули танки и бэтээры со стороны Олешни вдоль бетонки. Одновременно загудел воздух рассерженными шмелями – это украинская беспилотная авиация понесла свои смертоносные сбросы на пограничный переход.

Танки шли не то чтобы ходко, но и не ползли, опасаясь подрыва. «Брэдли» тоже придержали бег, стараясь держать дистанцию и не лезть вперёд. Когда до позиций пограничников осталось около семисот метров, пулемётные расчёты окрыли плотный огонь, заставив спешиться десант и залечь.

Егоров повернулся к Петру:

– Давай-ка «мухами» поработай.

Тот вместе с сержантом, взяв по паре гранатомётов, короткими перебежками пробрался к будке. Сержант первой же гранатой сбил с танка динамическую защиту, а вторую загнал в решётку моторного отсека. Танк задымил и попятился. Пётр выстрелил по «брэдли», стреножив его: граната вошла в борт и рванула, выбросив в открытый люк столб дыма и пламени. Вторая граната сделала «свечку» перед бронетранспортёром и ушла в сторону.

Со стороны терминала вновь заработал пулемёт, не причиняя вэсэушникам