Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной Страница 27

– Да война другая, – вздыхает Баюн. – Сейчас комполка или комбриг может за сотню километров сидеть от передовой и по мониторам видеть всю картину боя. И его решение через минуту уже в батальоне, роте, взводе.

Пожалуй, он прав. Работают штурмы двойками-тройками на полосе фронта в полсотни метров. «Птички» высмотрели, артой накрыли, эфпивишками да «сбросами»[57] дорогу расчистили – и пошла зачистка. Повезло – взяли опорник или угол посадки, не повезло – значит, всё сначала, но уже другие пойдут за удачей. Другая война, другая тактика, далеко командир от бойца, потому и отношения другие. Разорвана нить связующая, закрываются створки души слову командирскому, потому как ни замполит, ни командир с автоматом да гранатами не идут вместе с бойцами в бой. Да и не нужны они рядом: здесь навык нужен, сноровка, везение, а не: «Ура! В атаку! За мной!»

– О лампасах мечтаешь, вот и канючишь тут.

– Я сегодня двадцать четыре похоронки написал, а ты лампасы. – Баюн отворачивается и вновь берется за свою трубку.

Его плечи обвисают, спина сгибается, словно нагрузили на него целый центнер, на скулах бугрятся желваки. Эх, Баюн, Баюн, не понял я тебя сначала, умничал, а тебя просто душа мечется, болит, стонет.

– Клён, комполка брянцев, мужик суровый, дешевого авторитета у бойцов не искал, а вот безмерное уважение в солдатских сердцах сыскал. И всё лишь потому, что, понимая риск гибели полка в результате выполнения приказа комдива, сам повёл под Кременной на штурм опорника бойцов. И взяли его вопреки всей военной науке лишь потому, что в цепи атакующих был сам Клён. Приклад автомата в щепы, взрывом оглушенный, кровь из носа, а всё равно упорно лез на высотку, ведя за собою бойцов. И те обгоняли его и старались закрыть его своим телом.

Сказал и подумал, что не к месту всё это, но хотел вырвать его из тягостных мыслей. Пусть лучше нудит про своё замполитство, пусть спорит со мною, а я с ним.

– Мне кажется, что время замполитов ушло. Далёк он от солдата, не придут к нему душу излить, сокровенным поделиться, а вот слово пастыря край как необходимо. Священник каждому полку и каждой бригаде нужен. И церковь походная, чтобы солдатик мог зайти и помолиться, снять тяжесть с души. Да и батюшка исповедует, грехи ему отпустит, а в случае смерти отпоёт. И никто не осудит, что он остаётся, а те, кого наставлял, на смерть пошли. Он души лечит словом и своим служением Богу. Словом на смерть ведёт. Словом поднимает людей в атаку, вселяет в людей веру и крепость духа, что зовётся мужеством. Просит Бога проявить милость и молитвенник из рук не выпускает.

– Сам придумал? – смотрит уже с любопытством майор.

– Да куда мне. Это отец Александр, что окормлял сто третью бригаду. Провожал колонны, окропляя святой водой, служил молебен, сам ехал с ними, осенив себя крестом. И что удивительно: когда он в колонне, когда он провожает ребят на задание, когда он в бригаде – потерь нет. Боевой батюшка и родной: первым шагал из самолёта на прыжках, мог автомат собрать и разобрать с закрытыми глазами, мог взять вечером гитару и петь. Мог, собрав вокруг себя бойцов, библию вслух читать и даже стихи. Причем свои. Сейчас батюшка – комиссар. Вот за ним пойдут. Его слова обжигающие, идущие из самого сердца, из глубин души.

– Так ты считаешь, что я полку не нужен?

– Я такого не говорил и не мог сказать. Ты – офицер, а как могу я, человек давно штатский, судить, что нужно в армии, а что нет? Да и вот твердят, что идеологии нет, что надо вернуть её, а зачем? Замполит всё-таки не политрук Клочков. Говорил он те цементирующие слова: «Позади Москва, а отступать некуда», или придумки это всё пропагандистов – не важно. Он сам воплощал идею, сам был здесь среди них, потому и верили они ему. Вот твердят, что надо идеологию вернуть, а она же есть. Вера в Бога – вот и вся идеология. И грех определён, и искупление – что ещё надо?

– С тобой трепаться, что с Богом гутарить, – усмехнулся Баюн.

Мы сидим в тени под навесом за глухой стеной сарая. Жара удушающая и изматывающая, к земле давит – распластаться бы сейчас в тенёчке и лежать, ни о чём не думая. И вдыхать хмельной аромат, плывущий по двору из сада. Но не получится: гудит и бахает убиваемый город, корчится во взрывах, не даёт отключиться.

Прямо перед нами за околицей села в сотне метров изнывает от жары лес. Почему-то укры не зажгли его «градами» или, на худой конец, минами: затрещит порохом высушенный до хрупкости настил из прошлогодней листвы да хвои, запылают свечками ёлки да сосны, погонит пал вдоль «железки». А может, ветра ждут? И тогда село превратится в огромное пепелище…

Гатищи[58], взятое ещё в мае в самом начале наступления, не разрушено, и если бы не назойливое жужжание беспилотников, то можно подумать, что это работяги-пчёлы нектар собирают. А приглушенный грохот разрывов принять за отдалённые раскаты грома. Впрочем, этот бедлам с какофонией звуков, свидетельствующих о чьей-то смерти и разрушении, никак не принять за сельскую пастораль. До окраин Волчанска по прямой километров пять-шесть, но напрямки никто не ходит; тропа в город вологодскими кружевами заплетается, закладывая заячьи петли, зато шансы выжить на этой дороге смерти повышаются.

– Ну, прямо номер отеля с видом на море. – Я откидываюсь на белёную стену и потягиваюсь.

– Какое море? – отряхивается от мыслей замполит.

– Да это я так, о своём, вспомнилось что-то…

– А-а-а-а…

Объяснять ему, что лес у меня ассоциируется со штилевым морем, этот пенёк – с шезлонгом, а снарядные ящики с ротанговым столиком, нет смысла: может, он и на море никогда не был. А на снарядном ящике на самом краю замер плюшевый медвежонок. Для замполита это талисман – дочка прислала.

Я разливаю по кружкам чай собственного изготовления: собрал вокруг бурьяна всякого, добавил для аромата пару бутонов хозяйских роз из палисадника да горсть хвои лиственницы – и получился отвар цвета зелёно-золотистого, яркого и даже праздничного. В общем, душевный чай.

Замполит любит пофилософствовать – целый космос в его забубённой головушке! Но сегодня он сам не свой, и взгляд его замирает в одной точке. Разговор не клеится: он то