Ясырь 2 - Ник Тарасов Страница 7

С наступлением темноты, когда усадьба погружалась в сон, а над горами вызвездило черное анатолийское небо, мы с Лукьяном ложились на циновки недалеко от тлеющей печи и начинали тихий разговор. Говорили почти шепотом, едва шевеля губами, чтобы не привлекать к себе внимания на случай, если кто-то из охранников, совершающих обход, понимает немного русскую речь. Мы систематизировали каждую кроху информации.

— Пост на северной тропе меняется в полночь, — шелестел толмач, глядя в угли. — Никос говорил, там обрыв, можно соскользнуть, если не знать брода.

Я кивал в темноте, мысленно чертя карту местности в голове. Я запоминал расположение троп, расписание патрулей, прикидывал направление к спасительному побережью Черного моря. Мой внутренний стратег собирал пазл по кусочкам. Бежать прямо сейчас, с голыми руками, звенящим железом на лодыжках и без припасов, означало добровольно сунуть голову в петлю. Нам нужно время. Время, чтобы накопить сухари, добыть инструмент для снятия оков (или дождаться, пока их снимут) и составить безупречный маршрут. А пока — я буду лепить горшки, улыбаться Мехмеду и ждать. Терпение — оружие тех, кто намерен выжить и нанести удар последним.

Глава 4

С течением недель наша с Лукьяном сырая кустарная фабрика превратилась в подобие солидного отлаженного механизма. Толмач, изначально казавшийся мне обузой, жалкой тряпкой, годной только на перевод хозяйских окриков, раскрылся с неожиданной стороны. Бывший посадский словно вспомнил, что руки у него растут откуда надо, и вцепился в эту возможность выжить мёртвой хваткой. Его природная сметка, погребённая под слоями галерного дерьма и страха, начала прорастать.

Он не просто размешивал глину. Лукьян чувствовал её консистенцию, безошибочно определяя нужную влажность, лепил идеальные ручки для кувшинов с маниакальной педантичностью сбрендившего перфекциониста и следил за обжигом так, словно в печи лежало золото скифов. Мы стали полноценными партнёрами. Я задавал форму и темп, он обеспечивал бесперебойную подачу материала и финальную доводку. Рабство стирает социальные границы почище чумы, оставляя лишь голую полезность человека.

Однажды вечером, когда жара спала, уступив место прохладному горному ветерку, я сидел у своего гранитного круга. Лукьян плюхнулся на корточки напротив, наблюдая, как я центрирую изрядно подсохший ком глины. Я смачивал ладони в деревянной бадье с мутной водой, сбрасывал капли и наваливался всем корпусом на упирающуюся массу.

В какой-то момент Лукьян перестал жевать травинку и уставился на мои руки немигающим взглядом. Его лоб прорезала глубокая морщина.

— Семён… — начал он глухо, и голос его прозвучал непривычно серьёзно, без обычного заискивающего тона. — Ты ведь не гончар на самом деле.

Я продолжал давить на глину, выравнивая её по оси, даже не подняв глаз. Круг мерно поскрипывал, словно недовольный старик.

— С чего такие выводы, друг мой наблюдательный? — бросил я, не сбавляя темпа вращения.

— Ни один горшечник не учится так, — твёрдо произнёс толмач. — С нуля, на ходу. Настоящий мастер вообще чувствует материал с закрытыми глазами, у него пальцы сами знают, куда нажать. А ты… гмм… действуешь как человек, который помнит правило, но забыл само умение. Голова знает — руки не слушаются. Ты злишься, когда не выходит, и переделываешь, пока не получится — как должно быть из головы. Кто ты, Семён?

Я остановил круг. Мокрые, измазанные скользкой серой жижей пальцы замерли на наполовину вытянутом горлышке будущего кувшина. Наступила долгая, тягучая минута молчания. Слышно было только, как вдали перекрикиваются ночные птицы да где-то у собачьей будки бряцает цепь. Я скользнул взглядом по его изможденному лицу, прочел в нем отчаянное желание понять, кому он доверил свою жалкую жизнь.

— Я тот, кто умеет быстро учиться, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. Мой тон был сухим, ровным, без капли пафоса. — Неважно чему, Лукьян. Саблей рубить, глубокие раны зашивать, спирт гнать или вот, — я кивнул на кривоватый ком, — горшки лепить.

Я хмыкнул, возвращая руки к работе, и брызнул водой на подсыхающий край.

— Бабка в детстве научила. Хорошая была старушка, строгая. Всегда говорила: «Глаза боятся, а руки делают». Вот в этом мире это правило работает безотказно, поверь мне.

Лукьян хмыкнул, почесав грязный нос. Он был достаточно умен, чтобы понять — это отговорка. Очередная универсальная заглушка, за которой я прятал свое прошлое. Но он также обладал чувством такта, редко встречающимся у людей, оказавшихся на самом дне. Толмач не стал настаивать. У каждого из нас в этом дерьме есть границы, за которые посторонним лучше не лезть, если не хочешь получить в лоб.

Наши отношения окончательно выстроились вокруг ритма работы. Днем мы превращались в слаженный механизм — сурового мастера и юркого подмастерье, понимающих друг друга с полуслова, а то и полувзгляда. Вечерами же, когда тьма накрывала долину Дикмен и мы падали на свои продавленные циновки под ветхим навесом, мы становились просто двумя пленниками. Двумя кусками чужого имущества, делящими одну крышу, скудную похлебку и одну на двоих, почти призрачную, надежду на свободу.

В такие часы, когда надсмотрщики уходили хлебать вино и резаться в кости, Лукьян изредка прорывало на откровения. Он рассказывал о своей прошлой жизни, и в его голосе сквозила такая концентрированная тоска, что мне порой становилось не по себе.

— Посадский я был, из-под самого Белгорода, — тихо говорил он, глядя на тлеющие угли в нашей обжиговой яме. Языки пламени бросали отсветы на его впалые щеки. — Шкурами занимался. Выделка тонкая была, товар ценили.

Я слушал его, а в голове моментально вспыхнул образ Лизы. Её мастерские в Москве, запах дубильных отваров, аккуратные тюки выделанной кожи. Прям как Лиза, подумал я, и тупая боль кольнула где-то под рёбрами от этого воспоминания.

— Лавка своя была, — продолжал Лукьян, ковыряя землю прутиком. — Жена… умерла при родах. Дочка осталась. Кроха совсем.

Он сглотнул, и кадык судорожно дернулся на худой шее.

— Я тогда с круга спрыгнул. Запил так, что чертей по углам гонял. Чуть по миру не пошел, лавку почти промотал. Чудом бабка-знахарка местная отговорила от петли в последний момент… травками отпоила, мозги вправила. Ради дочери жить стал, за ум взялся.

Толмач постучал по кандалам, тускло поблескивающим в полутьме.

— Только пришел в чувство, в колею вошёл, и на тебе — оказался в рабстве. Чертов татарский разъезд. Искал приключения на свою жепу, как ты говоришь — и нашёл.

Он горько усмехнулся, лениво пнув мелкий камешек, который с тихим стуком укатился в темноту. Я сидел, привалившись спиной к деревянной опоре навеса, и крутил в пальцах остатки своей порции лепёшки. В горле